Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 112 – Лисавета Челищева

У двери остановилась.

Обернулась.

Квартира смотрела на меня пустыми комнатами. Тёмными проёмами. Тишиной, которая уже не казалась родной.

Я уже взялась за ручку, когда в зеркале прихожей мелькнуло что-то. Я шарахнулась, сердце упало в живот — на секунду показалось, что он стоит за спиной. Но это была лишь я. Мое отражение.

Я сжала зубы от злости на свою трусость. И вышла.

Лифт в доме не работал — как всегда. Я пошла пешком. Три этажа вниз, мимо чужих дверей, чужих жизней.

На первом этаже я толкнула дверь подъезда.

Туман уже рассеялся — или мне так казалось. Двор был пуст.

Моя машина стояла у подъезда.

Я ехала к маме. Она проводила эти выходные за городом на даче брата. Суббота — значит, рассада на подоконниках, дядя Саша с неизменным «ну, как жизнь?» и чай в кружке с незабудками. Я не хотела впутывать их в то, что происходило со мной. Не хотела, чтобы она увидела меня такой — уставшей, со взглядом, который уже ничего не выражал, кроме пустоты и страха. Но мне нужно было попрощаться с мамой. Объяснить, что я уезжаю на неопределенное время.

За городом я вынуждена была остановиться, потому что дорогу перекрыла бесконечная вереница машин: дачники потянулись на свои участки, и теперь ползли бампер в бампер, не оставляя ни малейшего шанса ни обогнать, ни развернуться. Я свернула на первый просёлок, съехав на обочину, и заглушила двигатель. В наступившей тишине вдруг стало слышно, как ветер шевелит сухую траву и где-то далеко у кого-то лает собака.

Вокруг расстилалось поле, унылое и серое под низким октябрьским небом. Берёзы стояли вдоль обочины, облетевшие наполовину, с мокрыми стволами и редкими жёлтыми листьями, которые ещё не успел сорвать ветер.

Я вышла из машины и принялась бесцельно бродить по полю, не зная, куда деть себя и своё тело, которое вдруг стало мне чужим и непослушным. Десять шагов в одну сторону, десять — в другую, потом снова и снова, как маятник, как зверь, которого выпустили из клетки, но он продолжает ходить по той же траектории, потому что свобода оказалась слишком большой и пугающей.

Я обогнула машину, прошла ещё один круг, потом ещё один, вдавливая подошвы в рыхлую землю, будто желая сделать ей больно. Ветер трепал мои волосы, бросал в лицо мелкие песчинки, но я почти ничего не замечала — только то, как внутри меня нарастает глухая, тянущая боль, похожая на ту, что бывает перед тем, как заплакать, но только слёзы никак не приходили.

Я кусала губы до тех пор, пока не почувствовала металлический привкус во рту, и тёрла переносицу тыльной стороной ладони, словно это могло помочь мне собраться с мыслями или хотя бы унять дрожь, которая мелко и противно колотила всё тело. Но ничего не помогало.

В кармане куртки лежал телефон, и мне казалось, что чем больше я думаю о том файле, тем горячее он становится. Сначала это было едва уловимое тепло, которое можно было списать на обычное нагревание корпуса от работы процессора, но чем настойчивее я прокручивала в голове вопрос, что именно записал на видео этот человек, тем сильнее нагревался пластик, будто между мной и телефоном возникала какая-то болезненная связь.

Клим знал? Он всё рассчитал заранее?

Я села обратно в машину, с трудом втиснувшись в водительское кресло, и достала телефон. Пальцы вспотели, кончики подрагивали — эта дрожь была не просто нервной, она шла откуда-то из глубины, из самого центра тела, и я никак не могла с ней справиться. Я засунула руки под мышки, замерла на несколько секунд, прикрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Потом медленно вытащила их и снова взялась за телефон.