Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 144 – Лисавета Челищева

Да, такая любовь — если это вообще можно назвать любовью — не укладывается в учебники по психологии. Её нельзя оправдать. Нельзя объяснить. Её можно только чувствовать. Или отрицать до тех пор, пока однажды не поймёшь: а ведь больше никто и никогда не посмотрит на тебя так, будто ты — целая вселенная, которую он готов сжечь дотла, лишь бы она осталась с ним.

Так могут любить лишь женщины — с их бесконечной, почти бессмысленной в этом мире способностью жертвовать собой, прощать, принимать, терпеть, надеяться. А из мужчин — наверное, лишь одержимые психи. С их чёрной, всепоглощающей, разрушительной страстью к избранной жертве. Настолько самозабвенно и глубоко, что это пугает до дрожи. Настолько, что хочется бежать. Настолько, что бежать уже нет сил.

Потому что где-то внутри, в самой тёмной и запретной комнате души, ты уже не уверена — хочешь ли ты на самом деле спасаться. Или всё это время ты ждала именно такого. Того, для кого ты станешь не выбором, а одержимостью. Не удобством, а судьбой. Даже если эта судьба похожа на клетку.

Я нуждалась в этом.

Может быть, потому, что сама была немного сломана. Может быть, потому, что с детства искала кого-то, кто увидит меня настоящую — без прикрас, без масок, без «нормальности». Может быть, потому, что в мире, где всё временно, где люди приходят и уходят, где обещания ничего не значат, я всегда хотела чего-то абсолютного. Чего-то такого, что не сломается от первого удара судьбы.

И я нашла.

Лекс принёс палку в третий раз. Я взяла её, но не кинула.

Мы гуляли ещё около часа. Когда вернулись, Клим сидел на крыльце дома.

Он курил.

Я замерла на дорожке, не веря своим глазам. Клим не курил уже два года — бросил в тот самый день, когда мы переехали в Петербург.

А теперь он сидел, ссутулившись, с сигаретой в пальцах, и смотрел куда-то в землю. Дым поднимался вверх, таял в холодном воздухе и растворялся без следа.

Лекс подбежал к нему, ткнулся мокрым носом в колено. Клим не обратил внимания — только машинально провёл ладонью по собачьей голове, но взгляд так и не поднял.

Я подошла. Опустилась перед ним на корточки, заглядывая в лицо. Взяла его свободную руку, поднесла к своей щеке, коснулась губами тыльной стороны ладони.

— Что случилось?

Он поднял на меня глаза. Мутные — то ли от недосыпа, то ли от чего-то, что не вытравить ни сном, ни временем.

— Звонили из Москвы, — наконец сказал он. Затянулся — глубоко, жадно. Выдохнул. Дым скрыл его лицо на секунду.

— Что сказали? Кто звонил?

— Насчёт моего брата… — он запнулся. Не потому, что не хотел говорить. А потому, что произнести это вслух означало признать эту реальность. Выдохнул дым. — Тимур выходит из СИЗО. Его освобождают раньше срока.

Конец первой книги.