Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 142 – Лисавета Челищева

Недавно мы купили дом. Небольшой, в области, в часе езды от города. Старая усадьба, с печкой, с большим участком, с березовой рощей за забором. Деньги достались Климу в наследство от мамы — она умерла год назад. Остановилось сердце во сне. Клим тогда замкнулся в себе на две недели, почти не разговаривал, почти не ел. Я боялась, что он снова уйдёт в ту темноту, из которой мы с таким трудом его вытащили.

Но он выкарабкался. Сказал: «Она бы не хотела, чтобы я долго скорбел по ней».

Мы приезжали в этот дом почти каждые выходные. Клим чинил крышу, косил траву, возился с печкой. Я гуляла с Лексом по роще, собирала грибы — больше для вида, чем для дела.

Я вышла на крыльцо. Лекс уже сидел у двери, нетерпеливо постукивая хвостом по доскам.

— Пошли, — сказала я, и он рванул вперёд, таща меня за поводок.

День был солнечным, по-осеннему ярким. Листья на берёзах уже пожелтели, но ещё не облетели, и воздух пах последним теплом, сухой травой и грибами. Я шла по тропинке, вдоль забора, потом свернула в рощу. Лекс носился между деревьями, обнюхивал пни, лаял на птиц.

Я редко думала о Тимуре. Почти никогда. Но иногда, в такие дни, когда осеннее солнце запутывалось в ветках и воздух становился прохладным, память сама находила дорогу.

Он вышел из комы через две недели после той аварии. Врачи говорили о чуде — позвоночник остался цел, коляска ему не понадобилась. Вот была бы ирония: тот, кто всегда был ловчее, быстрее, сильнее, мог бы остаться обездвиженным на всю жизнь. Но нет. Тимур отделался переломами, ушибами и парой месяцев реабилитации. А через месяц после выписки его отправили в СИЗО. Я привлекла его к ответственности, отдав все материалы в полицию. И никакие связи ему уже не помогли.

Все эти два года он был там. Мы ни разу больше не виделись. Для него нас с Климом больше не существовало — мы исчезли из его жизни внезапно.

Я не знала, что чувствую к Тимуру. Ненависть? Жалость? Благодарность за то, что он в итоге свёл нас с Климом? Всё перемешалось в какой-то странный коктейль, который я не хотела пробовать на вкус. Слишком горький. Слишком терпкий. Легче было просто не думать о нём. Вычеркнуть. Забыть, как забывают дурной сон, который снился когда-то давно.

Лекс принёс палку — мокрую, облепленную прошлогодними листьями. Я кинула. Он принёс снова, довольный, с высунутым языком. Я кинула ещё раз. Пёс носился по роще, а я стояла на тропинке и вдруг поняла, что всё это время думала не о Тимуре. Я думала о том, почему тогда, в той квартире, в ту ночь — я выбрала Клима. Почему не сбежала. Почему осталась. Почему сейчас ношу под сердцем его ребёнка.

И ответ пришёл сам собой — не как озарение, а как давно известная истина, которую я просто боялась произнести вслух.

Клим был единственным человеком в мире, который готов был следить за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Не потому, что ему было приказано. Не потому, что он хотел меня контролировать. А потому, что я стала его навязчивой идеей — его одержимостью, его смыслом жизни, его причиной дышать. Он знал и выучил все мои привычки и предпочтения. Знал, что я боюсь грозы, но никогда не признаюсь в этом. Знал, что я люблю читать перед сном, но если книга слишком захватывающая, могу не спать до трёх ночи, а потом страдать на работе. Знал, что я разговариваю с цветами на подоконнике и даю им имена. Знал все мои недостатки — и ни один из них не вызывал у него улыбку превосходства. Только умиление. Только желание быть рядом.