Книга Зов лисы, страница 36 – Валерий Горшков

— Зачем это? — на мгновение опомнившись, спросила Агата.

— Наперёд вопросов нужно очиститься, — пояснил Ивой. — Мать не слушала — ты хоть послушай.

В центр ладони опустился мягкий, податливый сгусток воска, от которого по пальцам сразу побежала волна расслабления.

— Держи и думай о том, что гнетёт, — наставлял нойд. — Не о матери, а о боли своей, о том, что гложет, сковывая кости инеем.

Агата сжала воск. Он оказался по-живому тёплым. Она думала о пустоте в собственной памяти, о скребущем в этой пустоте желании выяснить правду, об углубляющем эту пустоту всеобщем неприятии и наконец о звенящем в этой пустоте гуле, похожем на гул, идущий с озера Тунельма по ночам.

Сняв с печки чёрный от копоти котелок с чем-то дымящимся внутри, он подставил под руку Агаты глиняную миску, из которой минуту назад достал воск для ритуала.

— Вылей на воск то, что не можешь выговорить, — подсказывал он. — Вылей и отдай мор, порчу, тоску — всё, что не твоё, что прилипло репьём к тебе.

С этими словами он опрокинул котелок, выливая источающую терпкий пар можжевельника жидкость на её сжатые пальцы. Тёмный отвар побежал вниз, скрывая нарисованный между пальцами крест. Горячо не было, но ладонь изнутри заныла, точно потревожили старый синяк. Воск под пальцами будто бы шевельнулся, впитывая мутную влагу.

Дождавшись, когда последние капли со звоном упадут в плошку, нойд поднял её и протянул ладонь.

— Отдай, — попросил он.

Забрав воск, старик швырнул его в раскрытую печь на тлеющие угли, следом выплеснув содержимое плошки. Отвар подействовал подобно розжигу, полыхнув огненным облаком.

— Пусть сгорит, что не твоё, — проговорил Ивой.

Установив боком плошку сушиться у самого зева печи, он наклонился к жару.

— А теперь… — прокряхтел он, запуская руку в пекло.

Выхватив тлеющий угль голыми пальцами, он наскоро что-то прошептал в него, и тот погас, превратившись в чёрный лёгкий осколок на его ладони.

— Возьми, — сказал нойд, протянув Агате уголёк. — Как вернёшься к себе, нарисуй этим на своей двери с внешней стороны крест — не церковный, а простой. Это знак двери, закрытой для постороннего горя, чтобы всё своё не вытекало, а чужое не втекало. Пока уголь не сотрётся — чистота держаться будет.

Приняв уголёк, Агата потёрла окрасившиеся, точно чернилами, подушечки пальцев.

— А на вашей двери не крест снаружи…

— Моя дверь и без того своё дело знает, — сказал Ивой, вновь присаживаясь. — Это тебе защита нужна. Ты теперь с вопросами по людям ходишь, а вопросы — что щель в ставне, впускают не только свет.

Спрятав уголёк в карман, Агата потёрла ладони, пытаясь избавиться от угольной пыли, но лишь распределила её по всем пальцам.

— Теперь я могу задать свои вопросы? — спросила она.

— Я не ведаю ответов, а только встречаю у порога, — возразил Ивой. — Но если мы говорим, ты идёшь к правильной двери. А что за ней — не моё дело.

— Совсем ничего не подскажете? — всё ещё надеялась Агата.

— Моё дело — стены дома беречь да порог чистить, чтобы хворь не пристала. А что за дверями делается, ведают тиетяйя — шаманы карелов. У них сила иная, договор с духами лесными да водяными. Они и в другие миры заглянуть могут. Я же только оберегаю в этом.

— Где такого можно найти? — взмолилась Агата.

— Сила редкая теперь, — задумался нойд. — Слышал зим двадцать назад про Антери — сторожа на кладбище в Ведлозере — да про отшельника в избушке у Чёрной Реки. Один ли он, или двое их, не знаю. Жив ли — живым неведомо, мёртв ли — мёртвые не подскажут. Духи таких обычно забирать не спешат, но и путь к ним не всем показывают. Тропа к нему не по земле должна пойти — она проявится в твоей голове, когда правильный вопрос созреет.