Книга Белый шторм Спасение на Монблане, страница 24 – Мадина Вестчестер

Алехандро сжал диктофон так сильно, что пальцы заболели. "Ты записал это?" – спросил Эйвинд, не сводя с него глаз.

"Да," – ответил Алехандро. Его голос дрогнул.

"Хорошо." Эйвинд медленно опустился на снег, держась за больное плечо. "Знаешь, что самое странное?" Он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то невероятно грустное. "Я не жалею. Даже сейчас. Даже зная, чем это может закончиться."

Алехандро посмотрел на диктофон. Красная лампочка записи мерцала в темноте, как единственный огонек во всей этой ледяной пустыне. Он глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие.

"Я тоже," – сказал он. И это была чистая правда. Потому что здесь, в этой ледяной ловушке, впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. Живым и свободным от всего, что оставил там, внизу.

Снег под ногами слегка дрогнул – где-то далеко, в глубинах ледника, сдвинулись пласты льда. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что они наконец-то сказали вслух то, что так долго молчали.

Вторые сутки. 03:17 ночи

Ледяной пол пещеры выедал тепло сквозь три слоя одежды, превращая каждый час в бесконечную пытку холодом. Алехандро прижал колени к груди, чувствуя, как лед проникает сквозь термобелье, флисовый слой и пуховую куртку. Его дыхание оседало на ресницах ледяными кристаллами, которые приходилось постоянно счищать пальцами, чтобы не ослепнуть. Где-то в темноте капала вода – медленные, размеренные капли, словно часы отсчитывали их последние минуты.

— Эйвинд?

Тишина была настолько плотной, что собственный голос казался чужим.

— Эйвинд, черт возьми, ответь!

Из темноты донесся слабый шорох. Норвежец пошевелился, его спальник заскрипел по ледяному полу.

— Я не спал. Просто… думал.

Его голос звучал неестественно хрипло, будто проходил сквозь слой колотого льда.

Алехандро с трудом разжал закоченевшие пальцы и достал диктофон. Красный огонек замигал, как крошечный маяк в этой ледяной пустыне. Металлический корпус был настолько холодным, что к нему больно было прикасаться голой кожей.

— Сорок часов под снегом,– прошептал он в устройство. – Температура падает. Эйвинд… – он перевел фонарь на напарника, —у него опухоль на плече увеличивается.

Луч света выхватил из темноты лицо Эйвинда – впалые щеки, синие губы, ресницы, покрытые инеем. Но страшнее всего были глаза – два темных озера, в которых плавала какая-то новая, чужая решимость.

— Зачем ты это записываешь? – Эйвинд внезапно заговорил, не отрывая взгляда от ледяного потолка. – Для спасателей? Для истории? Или… – он медленно перевел взгляд на Алехандро, – для нее?

Алехандро почувствовал, как что-то холодное сжало ему горло. Не мороз – что-то другое.

— Для Луисы. На случай если…

— Врешь, – Эйвинд резко вдохнул, и пар от его дыхания заклубился в свете фонаря. – Ты записываешь для себя. Чтобы наконец услышать правду.

Тишина между ними стала такой плотной, что даже вечный треск льда на мгновение стих.

— Хорошо, – Алехандро сжал диктофон так, что пластик затрещал. – Давай поговорим о правде.

Он повернулся к Эйвинду, и вдруг понял – здесь, в этой ледяной могиле, они больше не альпинисты, не мужчины, не люди с именами и прошлым. Они просто два куска плоти, затерянные во тьме, с одинаковым страхом в глазах.

— Почему ты действительно позвал меня? Не как гида. Как человека.