Книга Последний поцелуй вдовы, страница 11 – Лисавета Челищева

Лестница в столовую была узкой, ступени скрипели под ногами. Внизу, у камина, стоял герцог Вороновский. Услышав шаги, он обернулся — и застыл.

Его глаза, обычно холодные, вспыхнули нездоровым огнем. Пальцы сжали бокал с вином так, что костяшки побелели.

— Вы... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Прекрасны.

Я засмущалась, опуская глаза.

Стол ломился от яств: фазаны в гранатовом соусе, груши в вине, тёмный хлеб с тмином. Даниш говорил мало, но каждое слово было сказано по существу:

— В Петербурге я на месяц. Торговля антиквариатом... и могила жены.

Он отпил вина, и свет свечи задрожал в его зрачках.

— Она умерла зимой пять лет тому назад. Пневмония. Я уехал в свою родную Прагу, но... здесь остались дела. Ювелирные мастерские, долги.

Внезапно он встал и вышел, вернувшись через несколько минут с ожерельем в руках — изумрудным, тяжёлым, с подвеской в виде капли.

— ...Позволите?

Герцог остановился около меня, разглядывая мою обнаженную шею.

Я лишь удивленно кивнула.

— Всё должно быть на своём месте, — прошептал он, застёгивая замок на моей шее. Его холодные пальцы чуть коснулись моей кожи, и я вздрогнула. — Это — дополнение Вашей красоты. Теперь все на месте. Я рад.

Мы продолжили ужинать у тишине.

— Скажите, Даниш, а почему же Вы не женились во второй раз? Прошло много времени...

Мужчина улыбнулся, прощая мне мою дерзость.

Тень от камина заплясала между нами, когда он произнёс:

— Любовь — как ваза: разобьёшь — не сложишь.

Я улыбнулась, поднося бокал к губам:

— Для этого изобрели клей.

Даниш наклонил голову, изучая меня.

— Разве резонно клеить то, что может разбиться вновь? Лучше заменить на новую — прочнее, идеальнее... Красивее.

— А если та ваза — единственная, созданная именно для Вас?

Он тихо рассмеялся, но смех был безрадостным.

— Такого не бывает. Всегда есть реплики... лучше прежних.

Я провела пальцем по краю бокала.

— Когда старая ваза разбивается, вода вытекает, цветы в ней вянут. Новая ваза... уже, получается, и не нужна.

Его глаза сужаются, оценивая меня.

— Надеюсь, это не окончательный Ваш вердикт. Возможно, найдётся новый букет... более достойный новой вазы.

Тишина повисла между нами. Мы оба знали: речь не о вазах.

Позже, когда слуги унесли десерт, Даниш вдруг спросил:

— Александра, скажите, Вы верите в связь душ? В то, что смерть — далеко не конец?

Я взглянула на портрет его жены над камином — молодой женщины-брюнетки с глазами... Как у меня.

— Верю.

Иначе... зачем мне снится он?

Герцог задумчиво разглядывал меня. Ветер за окном выл, как потерянный дух.

Поко́и, отведённые мне, напоминали келью монахини: высокий потолок с фресками ангелов, затемненные окна.

Витто вошёл бесшумно, неся поднос с фарфоровым чайником. Пар пахнул ромашкой и мёдом.

— Герцог... редко приводит гостей, — прошептал он, ставя чашку передо мной. Его пальцы, узловатые от возраста, дрожали. — Вы... напоминаете её.

Я подняла сонные глаза.

— Его жену?.. Расскажите, какой она была?

Старик кивнул, поправляя жабо на груди. В свете свечи его лицо казалось вырезанным из слоновой кости.

— Жизнь дана на добрые дела. Анна Викторовна была самой щедрой душой. Жертвовала в приюты и госпитали...

Он замолчал, глядя в окно, где луна цеплялась за сосны.

— После её смерти герцог стал другим. Закрылся. Лишь ювелирные скупки занимали его. Но однажды... он встретил барышню на одном балу, что завладела его разумом. Но её сердце уже было занято.