Книга Под тенью белой лисы, страница 49 – Бронислава Вонсович

— Весь позор лег на университет, – гордо ответил Соколов и встал в позу, наверняка подсмотренную у какой-то античной статуи. – В конце концов, для работающих в университете оборотней могли бы сделать исключение.

— Никто для вас исключение делать не будет! – гаркнул Тимофеев. – Пора бы уже понять! Не младенец, чай! Хотя иногда как послушаю вас – и кажется, что взрослеть вам еще долго.

— Лучше взрослеть, чем скатываться в старческое слабоумие!

Это Соколов сказал зря. Тимофеев побагровел и рявкнул: «Вон!» – так, что алхимическая посуда задребезжала. Поскольку аспирант не поторопился убраться, его убрало за дверь каким-то хитрым плетением, и дверь за ним тоже закрыло с особо противным треском. Потом заведующий перевел налитые кровью глаза на меня.

— Теперь вы, Елизавета Дмитриевна! – рявкнул он. – Если вы надеетесь, что ради вас кто-то будет перекраивать университетские правила, то совершенно зря!

— Я никогда не просила к себе особого отношения, – ответила я, сильно опасаясь, что если меня так же вышвырнут за дверь, как незадачливого Соколова, то вернуться уже не получится. – Если я что-то нарушила, то не потому, что этого хотела, а по незнанию. Я сделала что-то не то?

— Вы – нет, – бросил успокаивающийся на глазах Тимофеев, – а вот паршивец Соколов… Навязали его на мою голову…

— Он сделал что-то несовместимое с целительской этикой? – уточнила я.

— С правилами университета, которые однозначно запрещают оборотням проходить защиту во втором облике.

— То есть на территории университета обращаться нельзя? – заволновалась я, поскольку в этом случае о рекомендации Мефодия Всеславовича можно было забыть.

— На территории можно и за территорией – тоже, а вот пересекать защиту университета нельзя.

— Но почему? – удивилась я такому странному требованию.

— Потому что она выбивает из звериного облика в человеческий, чего до этого… не совсем разумного Соколова никак не может дойти, – почти спокойно ответил Тимофеев. – Он сваливается на проходной в голом виде и вопит о нарушении своих прав, а мне приходится приносить ему одежду, а потом позориться перед ректором.

А ведь была у меня мысль пройти рысью под отводом глаз. Как хорошо, что эта идея так и осталась нереализованной, а то на проходной развлеклись бы и за мой счет.

— Вот уж точно могу пообещать не сваливаться на проходной в голом виде, Филипп Георгиевич, – выдохнула я.

— Так вы и не свалитесь, а застрянете, – пояснил Тимофеев. – Сваливаются только те, кто с крыльями. И ведь на проходной висит огромнейшее объявление, так нет: раз за разом пытается проскочить, говорит, что так будет намного быстрее. И раз за разом мне звонят и просят прийти на проходную с одеждой. Как же не повезло с аспирантом! И не выгнать: просили за него такие личности, коим я отказать не могу. Имейте в виду, Елизавета Дмитриевна, что за вас не просили. Точнее, не просили оставить.

Он столь выразительно посмотрел, что сомнений не осталось: бабушка уже в курсе моей работы, и та ей активно не нравится. А Тимофееву не нравится моя бабушка, что немного обнадеживало.

— Вы тоже выступаете против устоев государства? – неожиданно спросил он.

— Упаси боже, – замахала я руками. – Уверяю вас, Филипп Георгиевич, я совершенно законопослушная особа. Честно говоря, ваш аспирант меня несколько пугает. Что касается моих проблем с Фаиной Алексеевной, то они возникли на почве принципиальных разногласий, которые невозможно было разрешить иным способом. Мы слишком разным видим мое будущее.