Книга По ту сторону любви, страница 119 – Эмили Кокс, Николь Аллен

У нас с ней еще ничего не кончено.

Смотрю на часы – 00:53. Трамвай до дома – двадцать минут. Переодеться – две. Добежать до Мэй – еще одна.

Тава притормаживает у огромного трехэтажного дома, скрытого за увитыми плющом воротами. Широкие кирпичные ступени ведут к двери, где, насколько я понимаю, после свидания полагается поцеловать даму. Я останавливаюсь у ворот.

— Еще раз спасибо, что пригласила меня. Это было неожиданно круто для выпускного, да и просто прекрасный субботний вечер.

Я чешу затылок и шевелю пальцами в тесных кедах, таймер в голове отсчитывает минуты. Тава улыбается мне снизу вверх.

— А тебе спасибо за то, что показал мне, каким должен быть идеальный выпускной, и за то, что был таким классным. И… что дал мне сказать то, что, может, стоило оставить при себе, – смеется она, закатив глаза. – Но… удачи тебе с ней. Увидимся на химии.

Она касается моего предплечья, поворачивается и, шурша платьем, проходит в ворота, улыбаясь напоследок через плечо, когда те захлопываются.

Ноги напрягаются, готовые сорваться с места, но я стою на темном тротуаре у гудящего от сверчков куста и смотрю, как Тава поднимается по ступенькам и входит в белую дверь. А потом бегу вниз по холму. Сегодняшний вечер еще не закончен. Через час Мэй узнает, что я ее люблю. Услышит это, увидит. И надеюсь – больше всего на свете надеюсь, – почувствует. Потому что я чувствую это. Сильнее, чем когда-либо.

Спасибо, Тава.

* * *

Как только двери вагона распахиваются, я спрыгиваю на тротуар. По дороге в Чайна-таун я чуть не сошел с ума – расстегнул ворот, когда он начал душить, считал рекламные щиты, прокручивал в голове речь для Мэй, вставил наушники, надеясь, что музыка заглушит мысли.

Высокие кеды врезаются в лодыжки, но, завернув в Чайна-таун, я лишь ускоряю бег. Если бы я был на футбольном поле, а Мэй стояла в самом его конце, я бы установил мировой рекорд. Сердце бешено колотится, а мысли скачут, но не из-за бега.

Что, если она не захочет меня видеть? Что, если она никогда меня не любила? А вдруг она сейчас с Лицегрызом? И все это время была с ним? Что, если… что, если…

Я осторожно открываю дверь на Базу и захожу в залитую темнотой гостиную. В воздухе витает запах пиццы с пепперони. Наверняка папа вырубился на диване с этой своей странной Библией. Но диван пуст. Молюсь, чтобы он уже спал у себя в комнате, потому что мне нужно срочно переодеться из смокинга и валить отсюда.

Я стаскиваю кеды и крадусь к своей комнате, обходя скрипучую доску в полу, но замираю, когда слышу папин голос и замечаю полоску желтого света из его комнаты, разрезающую ковер в коридоре. Он все еще не спит. Захочет услышать, как все прошло, причем в деталях. А мне нужно к Мэй. Разбудить ее, признаться в своих чувствах и надеяться, что они взаимны.

Может, папа разговаривает во сне? Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и уже почти прохожу мимо, но он смеется и говорит:

— Да нет, даже не близко.

Я замираю. Во сне папа никогда не произносит осмысленные фразы. Так с кем он разговаривает в полвторого ночи? Точно не с кем-то из управления – с коллегами он так не смеется. Да что там, даже я никогда не слышал у него такого смеха. Я прижимаюсь к стене за углом его комнаты.

— Я знаю, – вздыхает он.

Голос тише, мягче. Совсем не такой зычный, как я привык слышать. Обычно он говорит так, будто слова выходят из него под давлением. Сейчас – совсем по-другому. Это точно не коп. И не Лекс. С ним он бы так не вздыхал.