Книга Глаша 2, страница 70 – Лана Ланитова

— Забудешь. Ешь, давай. Не то и впрямь чахотка привяжется. Только помни – комнаты чистые, платья дорогие и еда вкусная – будут стоить мзды немалой. Потянем ли?

— А мне теперь все равно, – ответила Глаша. – Надо – в проститутки пойду. Лишь бы не на улицу, и не на мороз с ветром.

— Эх, сладок ли хлеб у гулящих?

— Сладок, как видишь, – вызывающе ответила Глафира. – А ты мне не перечь со своей ревностью. Не терзай меня. И без этого тошно. Сколько отведет господь жизни, столько и проживу. Но хоть в тепле, да в сытости.

Глаша решительно придвинулась к столику и протянула руки к курице. Разломив ее пополам, положила один кусок себе на тарелку, другой, крупнее, пожила на тарелку Татьяне. Разлила по чашкам кофе, а в высокие бокалы красное вино.

— Ешь, давай. И не трави мне душу. Пей и вино. Нам надо сейчас.

Татьяна насупилась, но тарелки не отодвинула. Так же, как и Глаша, начала уплетать вкусный завтрак, который своим обилием походил скорее на обед. В ход пошли ломти ноздреватого сыра, булки, сливки, виноград, казавшийся среди зимы иноземным даром с небес, и, наконец, хрустящую и сочную курицу. Потом они пили кофе и вино.

Обе сытые и осоловевшие, повалились на мягкие перины и сами не заметили, как заснули. Проспали они до самой ночи. Первой проснулась Глаша. В свете луны, идущем через окно, она увидела лежащую на спине Татьяну. Она спала на кровати напротив и тихо посапывала во сне. Столик с остатками еды и посудой куда-то исчез.

— Та-аа-ня, – шепотом позвала Глаша. – Проснись, Таня.

Волна распущенных рыжих волос, казавшихся в ночи черными, потянулась вслед за головой.

— А? Что? Где мы? – сонным, бестолковым голосом произнесла Таня и резво вскочила с кровати. Она посмотрела за окно, в морозную мглу январской ночи. – Батюшки, темень-то какая. В том доме все окна погашены, – она кивнула на дом, стоящий напротив.

— Где мы? Забыла что ли? Мы у Мари до сих пор.

— Глаша, может, пока ночь, сбежим отсюда?

— Куда? На мороз? Все бы ты только бегала. В кармане – вошь на аркане – и туда же.

— Просто на душе как-то тягостно. Понимаешь? Будто предчувствие плохое. Будто случиться что страшное должно.

Глафира только отмахнулась. Где-то вдалеке играла музыка, вальс.

— Слышишь? На фортепьяно играют.

— Слышу…

— Пойдем, тихонечко посмотрим, что там?

Они надели прямо на рубашки новенькие шелковые халаты и туфли с загнутыми по- восточному носками и осторожно выскользнули из комнаты. Дверь открывалась почти бесшумно, а мягкие ковры приглушали звуки шагов.

— Гляди, там, в конце коридора, за портьерами, горит свет. Да, яркий какой, в сто свечей…

— Там зал. Мы его видели с утра.

— Пошли, посмотрим, что там?

— Боязно, вдруг, кто увидит.

— А мы в зал-то сам не пойдем. Схоронимся за толстыми шторами.

Тихонечко, почти на цыпочках, девушки пробежали по мягкому ковру длинного коридора, в начале которого, горел один лишь газовый фонарь, и спрятались в складках толстых бархатных темно-синих портьер.

Музыка усилилась. Играли второй вальс Шопена^[18]. Глафира отлично знала эту волшебную музыку. Ее играл опытный пожилой тапер, сидящий за черным роялем. Кроме тапера Глафира с Таней успели разглядеть удивительное по красоте действие: огромный зал был залит светом множества канделябров, в три, пять свечей. Света добавляла и тяжелая люстра, переливающаяся всеми гранями хрустальных подвесок, трепещущих в струях потолочных сквозняков. В этой люстре, на мощных бронзовых подсвечниках, выполненных в виде цветов, горело не меньше сотни толстых белых свечей. Зал светился от сонмища таинственного огня.