Книга Блуждание во снах, страница 102 – Лана Ланитова

— Не удивляйтесь, голубчик, моему раннему визиту. У меня сегодня утром одна лекция в третьем классе, – проговорил он бодрыми голосом. Его длинный, с горбинкой нос и вправду делал его похожим на янычара. – Покажите-ка, с чего вы начали и сколько страниц наваяли?

Немного волнуясь, я показал инспектору свои рукописи.

— Ну вот! Это же другое дело! Ай, да молодца! Батюшка, а я и не знал, что вы так талантливы и умны. И каков подходец! Да, это именно то введение, кое я и желал видеть. А первая глава: и по лексике прошелся, и синтаксис захватил… – Чернов пробегал глазами исписанные листы и расплывался в благодушной улыбке. – Так, так… А здесь что? Правильно: честное благородное, все правильно…

Моей радости не было предела. Гордыня моя раздулась до таких неимоверных высот, что я казался себе не просто скромным учителем, а непризнанным гением, чья гениальность раскрылась не сразу, а таким вот, диковинным образом. И в этом мне помог тот, чье трудолюбие и скрупулезность я принял вначале за въедливость и педантство. Как я мог тогда возмущаться поступками этого незаурядного ученого? Ведь отчасти под его чутким руководством и благодаря собственным незаурядным способностям, я наконец-то обрету ту степень общественного признания и те награды, кои заслуживаю уже много лет. Все мои труды и научные изыскания не прошли даром! Вот когда пригодился мне весь десятилетний опыт и пытливость исследователя живого русского языка. О том, что совсем еще недавно я имел удовольствие познакомиться с кровавыми письменами моего нынешнего патрона и недавнего зоила^[62], я как-то позабыл. Будто то был сон.

Надобно сказать что, получив такое щедрое и высокое одобрение, я вплотную засел за написание рукописи. Остальные учителя теперь смотрели на меня с таким уважением и пиететом, что всюду пропускали вперед. В учительской я держал себя по-особому, словно уже давно удостоился профессорского звания: я стал говорить и ходить гораздо медленнее. Прежде чем высказать мнение, я производил задумчивую мину и, очевидно, произносил нечто важное с таким видом, будто я не обсуждаю учебные дела, а нахожусь по меньшей мере на совещании Священного Синода. Даже мужчины преподаватели стали смотреть на меня снизу вверх и подобострастно здороваться, а женщины, те и вовсе тушевались, краснели и теряли нить своих поверхностных рассуждений. Я же на всех посматривал сквозь pince-nez и качал головой, если находил предмет обсуждения недостойным своих глубоких мыслительных процессов.

Вечерами я строчил главы своей диссертации. И порой мне казалось, что моей рукой водит какая-то неведомая сила: слова сами собой складывались в аккуратные и глубокие по смыслу предложения. Утром я перечитывал написанное и дивился собственному таланту. Откуда я все это знал? Какая ученая Муза снизошла на меня своей щедрой благосклонностью? Еще более ликовал Чернов. Теперь я принимал его похвалы как должное. Я привык к ним и я одновременно наслаждался ими, словно гениальный безумец.

Но я забыл о Сильфиде. Зато она не забывала обо мне… Сладость ученых изысканий перемежалась с праздниками плоти, которую я теперь позволял себе много чаще. Теперь я перестал терзаться муками совести. Сильфида с очаровательной и обезоруживающей откровенностью поведала мне о том, что ее тайный дом посещают многие важные господа города, она упомянула несколько незнакомых княжеских фамилий, рассказала и о членах Городской думы, важных чиновниках и даже о членах попечительского совета. Оказалось, не я один позволял себе подобные увлечения. Юная и неопытная плоть привлекала многих важных мужей и даже дам этого провинциального городишки. А чем же был я хуже? Или лучше? Ныне с помощью вольтерьянских и свободных взглядов моей приятельницы, с которой я, кстати сказать, вел себя более раскованно и по-приятельски, нежели прежде, я обрел некую новую философию. Или, если угодно, подогнал мои прежние взгляды под новую основу. В ней было что-то от эпикурейцев, и от Платона с Аристотелем. Я ныне твердо был уверен в том, что «в той мере, в какой тело может быть рассматриваемо, как микрокосмос, стремящийся к внутренней упорядоченности, то наслаждение может быть представлено как благо и, стало быть, добро. Из этого взгляда может вытекать определенная позиция, согласно которой внутренний баланс является идеальным состоянием организма, и человеку следует делать все то, чего желает его тело».