Книга Блуждание во снах, страница 71 – Лана Ланитова

Как заснул, не помню. Проснулся я от какого-то писка и мяуканья кошачьего. Думал: показалось. Ан-нет. Встал я потихонечку. Гляжу: все спят вповалку. И не дворцовые вокруг покои, а комната моя. Степанида, паскудница голая, в объятиях Кириллы Львовича, аккурат на пузе его волосатом уснула, только зад белокожий кверху торчит. Хотел я ее жогнуть кнутом для порядка, но не стал будить. Да еще мяуканье кошачье покоя мне не давало. Я и пошел на эти звуки. Зашел в соседнюю залу. Гляжу, а в ней светло от лунного света, словно днем, вся комната серебром отливает. А на полу кошки разных мастей сидят. Да много как! Штук пятьдесят. И кошки эти заняты работой – они яростно жрут чего-то, аж за ушами хрустит. И при этом мяучат, окаянные. Глянул я: а весь пол в комнатах усеян птичьими желтыми перьями, иные птички еще живы и трепещутся в смертной агонии. Я побежал смотреть дальше. И в каждой комнате клетки птичьи открыты и пусты. Сожрали коты всех канареек.

«Но откуда, же столько котов в дом набежало?» – думал я, холодея от страха. Да и коты, вроде, не простые. Все ухоженные, да с бантиками на шеях. И тут глаза мои наткнулись на картины, что по стенам висели. Подошел я со свечой ближе, а хотя итак от луны светло вокруг было. Глянул в одну, а она пустая, глянул в другую – тоже.

«Вон они, откуда напрыгали, с картин этих», – догадался я и чуть не заорал в голос от открытия-то моего. А крали кудрявые в картинах сидят, скалятся страшно, а глазки их голубые остекленели, словно у мертвяков. Вокруг хруст стоит невыносимый – это кошки птичек моих дожирают. И мяуканье противное прямо в уши лезет.

Хотел я перекреститься и молитву прочитать, а не могу – рука одеревенела. Будто паралич меня разбил. Да и язык не шевелился. Я только дышал, как зверь загнанный.

А тут слышу щелчки сухие. Думаю: откуда?

Пошел через коридор на эти звуки. А там сидит себе за столом Гришкин Лука и на счетиках что-то считает, бумажки перекладывает. На худых ручках сатиновые нарукавнички.

— Ох ты, слава богу, Гришкин, брат, а я уж было испужался, – пробормотал я. – Приснилась мне нечисть какая-то. А тут ты, голуба. Успокой меня, Лука. Прикажи капель валериановых дать, а то мне мертвечина всякая в морду лезет.

— Брат, гоффоришь? – отозвался Гришкин каким-то скрипучим голосом, не поднимая головы от бумаг. – Значится, побратался ты, Макар Тимоффеевич, теперь с самим чо́ртом.

— Ты что это, Лука? Что с тобой? – оторопел я и попятился.

— Дас ист чо́рт!

И после этих слов он поворотился ко мне, а вместо лица у него рыло чертяки матерого. Нечистый хихикал от счастья и ручками потирал. Нарукавники упали, и пенсне вдребезги разбилось, а черт Гришкин вдруг вскочил на стул, а со стула на стол, бумаги и счета все полетели по комнате. А сам он оказался без штанов. Лишь только голый волосатый хвост у меня перед глазами качался.

Я заорал было, но звуки изо рта не шли.

Так до сих пор не знаю, сон ли то пьяный был, али правда.

Утром я и мои собутыльники проснулись от громкого стука в двери. Степанида едва одеться успела, да и мужики в поисках портков по углам шарили. А я как был в простыне, под Калигулу и с венком в башке, так и остался. В таком непотребном виде меня и увидали бутари^[51], что в дом ворвались. А во главе их стоял сам полицмейстер Сыромятников, собственной персоной. И не лень же было Его благородию подняться так рано и в мой дом ворваться. Видать, важной птицей я стал для них, раз такой чин ко мне пожаловал. А частный пристав зачитал мне бумагу, в которой говорилось о моем аресте. Вот бумага-то клочок, а в суд волочет.