Книга Блуждание во снах, страница 72 – Лана Ланитова

Гости все, как один, куда-то разбежались, али попрятались. Степанида ревела белугой и поносила меня словами последними. Уж так она меня ругала: и бесстыдником, и растлителем, и срамником обзывала при полицмейстере и его помощниках. Жаловалась, дескать, я ее, вдовицу честную, набожную, кроткую, принуждал к распутным деяниям.

— Вот вам крест, Ваше благородие, во всем, как есть, господин Булкин один виноват!

— Сударыня, а о чем вы печалитесь? – ответствовал Сыромятников важно. – К вам у нас нет никаких вопросов, разве что в свидетели вас потом на суд позовем. А так ступайте на все четыре стороны.

У Степаниды слезы высохли, словно и не плакала она. Побежала она в девичью узлы набивать.

Вот такие дела-с.

А что Гришкин? Гришкина отчего-то и след простыл. Не обнаружили его в доме. Был, да сплыл мой приказчик. Говорят, все ценности вывез и сейф опустошил.

Дали, правда, мне возможность из простыни в сюртук переодеться. И когда я одевался за ширмой, то услыхал слова частного пристава:

— Ваше благородие, эти срамники отчего-то всех птиц сожрали.

— Как так, сожрали? Им что, есть было нечего? Вон, полон стол вин, да закусок.

— Не могу-с знать! А только перьями и хвостами птичьими весь пол усеян, клетки пусты, а морды у всех гостей кровью выпачканы.

А как меня арестованного из дома-то выводили, Степанида выскочила на крыльцо и крикнула истошно:

— Нашелся амператор в лаптях! Да от тебя за версту мужиком несло, а еще блахородного из себя корчил! В тюрьме-то быстро уквасишься, выйдешь вон – сединой окрасишься.

А пока она голосила, я глаза к небу поднял и увидал диво сатанинское: охлупень на крыше, что был выточен в виде конской головы, вдруг оскалился желтыми зубами, глаза сумасшедшие выкатил, инда заржал дико…

Отвезли меня потом в полицейский участок. Там и обвинения зачитали. Оказалось, что делом моим давно уже помощник прокурора губернского занимается. Выяснилось, что бумаги на наследство у меня были фальшивые, и миллиона никакого в банке нет, пароходы-то не мои, и фабрики тоже. И в банке счета нет. А всюду все оформлено по подложным документам, кои состряпал торговый маклер по фамилии Гришкин. И что сам Гришкин ныне в бегах. Но и это бы все ладно, если бы этот самый Гришкин не набрал долгов еще на миллион под мою подпись, и кассы фабричные с собой не умыкнул. Всюду был подлог и кража.

Меня спросили лишь, согласен ли я с обвинением?

— Согласен, – отвечал я. – Я сразу знал, что не мог мой покойный дядюшка быть владельцем такого-то богатства.

— А отчего же вы Гришкину поверили?

— А черт его знает…

— А скажите, Макар Тимофеевич, отчего вы улики не припрятали получше?

— Какие такие улики?

— Мы в доме у вас, кроме ворованной мебели, драгоценностей, фарфора и прочих дорогих вещей, обнаружили пятьдесят рулонов мануфактуры шелковой, произведенной на фабрике купца Сычева.

Я только рот открыл и рассмеялся, словно полоумный.

А потом меня судили и лишили всех званий, и наград, и титула жалованного, причем публично, в присутствии всех господ и дам, с кем я знакомство имел. А седой председатель Купеческой гильдии порвал мое свидетельство о вхождении в «Первую гильдию». А рядом стоял столоначальник, с которым меня Гришкин еще в первый день познакомил и возмущался более всех, дескать, не видел еще таких прохвостов, как я. Возмущался так истово, будто сам ангел небесный. И чем более он говорил, тем больше дух дурной от него валил. Тот самый дух, что при первом знакомстве я почуял. Грязными портянками воняло. Глянул я на ноги столоначальника и подивился немало: вместо сапог, али штиблетов каких, у того дяди на ногах тапочки домашние были надеты, да на босу ногу. Несуразица какая-то во всем. Ну, да ладно.