Книга Михайловская дева, страница 173 – Лана Ланитова

— Вот те раз! – присвистнул Макар.

— Я объяснюсь. Ни разу при жизни я не имел ни одного настоящего друга. Студенческие годы не в счет. Они пролетели без следа. И легкая дружба, полная высокопарных, но пустых клятв, присущих лишь неопытной юности, растаяла, как дым. Ни разу во зрелой поре я не общался с мужами, кои были бы со мной настолько искренны и добры, как вы, други мои, – по щеке Травина потекла непрошенная слеза. – Наоборот, на службе, мне чаще улыбались в глаза, а за спиной моей сплетничали, осуждали и делали гадости. Я ни одному человеку не мог открыться душою. Все мои откровения, кои я по неопытности смел допускать в обществе, выходили мне такими непредсказуемыми каверзами, что я изумлялся коварству и широте человеческой смекалки по части подлости.

— А вот тут ты, братец, прав, – рука Макара легла на плечо учителя. – Сам не раз обжигался. Только я покрепче твоего буду, и давно людишкам-то не верю. Меня моё ремесло к тому приучило. У нас, коли ухо не станешь востро держать, так вмиг облапошат. Я был еще мальцом, а мой дядька мне крепко эту науку в голову вбил.

— А я, словно дурашка, вначале был полон иллюзий. Но меня за них жестоко наказывали. Учили! Поймите друзья, я никогда не испытывал настоящей мужской дружбы. Мне кажется, что я только здесь ее обрел. И поэтому, я готов идти с вами, как и Макар, хоть на край света. Разве вы могли помыслить об ином? Неужто допустимо вам было представить, что я могу отсидеться в безопасном месте?

— Спасибо, Родион Николаевич. Вы растрогали меня до глубины души, – молвил Владимир.

— И меня, – подозрительно сдавленно ответил Булкин. Он сжимал зубы и покусывал красноватый кулак, чтобы не пустить слезу.

— Если быть до конца честным перед вами, то я стремлюсь к сыну, рожденному уже после моей смерти… – признался Махнев.

— Это как? – спросил Булкин.

— Урок последний уж больно не прошел для меня даром. Не пытайте вы меня до поры. Может, после расскажу. Но мне очень надо повидать моего сына и … еще одного человека. Это – мужчина. Его зовут Михайлов Роман Алексеевич.

— Эк, тебя, Володя, прихватило… Ну, что ж, бывает. А я проснулся, и тут же забыл все. Ни о ком душа не болит.

— Признаюсь, и я отделался лишь легким испугом в этот раз. Вроде и явь, а вспоминается как сон, – вторил Булкину Травин.

— А вот я вляпался так, что до сих пор сердце, словно кровью истекает, – протяжно вздохнул Махнев.

— А это наш архонт, видать, постарался. Ты ж его любимчик, вот он и намутил тебе на всю катушку.

— Видать, да. Признаюсь, что есть еще одна душа на ТОМ свете, которая любила меня при жизни. Это – моя кузина, Глафира Сергеевна. Я поступил с ней подло… Даже вспомнить тошно. Но пока не к ней я иду. Не готов я до времени ее видеть. Хотя, часть моей души хранит к ней огромное чувство. Я очень устал, и многое перемешалось в моем сердце. Но сегодня только сын… Верите? Руки ноют и стынут, так подержать его охота. Спать не могу, – Владимир не выдержал и заплакал.

— Сволочи! – Макар сжал кулаки. – Спалить бы это царство-государство с его хитроумными каверзами.

— Не стоит, Макар. Мы заслужили то, что с нами происходит. Если честно, я думал, что еще хуже будет. Думаю, что пора нам от слов перейти к делу. Пошли к дому Кюхлера.

Друзья поднялись с поваленной березы. Как только они пошевелили траву, в воздух взлетели сотни блестящих мотыльков с прозрачными крылышками. Макар махнул рукой и ухватил за длинную косу одну из крохотных летуний. У него на ладошке, моргая голубыми глазками, сидела испуганная бабочка в простонародном ситцевом сарафане и кокошнике.