Книга Тьма египетская, страница 104 – Лана Ланитова

Он отвечает, что, дескать, сатиры ее «залюбили» до смерти. И что, говорю, от ебли, так сказать, и померла? Так я тебе и поверил. От этого, говорю, не мрут, а только толстеют. Стал он мне кричать, что ее, дескать, десять козлорогих «залюбили», и он скончалась. И что Кюхлер подобрал ее мертвое тело и собирается использовать для развития науки «анатомии».

И что ты думаешь? Пока мы с ним перепирались, русалка вдруг вздохнула, ресничками моргнула, перевернулась на бок и полную ручку под щечку положила. Я аж онемел от такого поворота. Схватил Кюхлера за шкирку и над землею приподнял. Говорю ему: «Ах ты, немецкая рожа! Умерла, говоришь? Ты что, спящую деву от мертвой отличить не можешь? А еще доктором себя называешь».

Вижу, он весь побелел и затрясся. Давай мне божиться, что не знал, что она живая. Говорит, что температура у этих рыбин всегда низкая, и что не дышала она. Я ему не поверил.

Говорю: «Ты, поди, каналья, прирезать ее хотел, а после на опыты пустить?»

Он кричит, что, дескать, неправда.

Пока мы перепирались, и я ему лещей отвешивал по физиономии его ученой, русалка проснулась и голоском таким ангельским говорит: «Пить…». А я гляжу, тело-то у нее всё подсохло. И груди все обветрили, и ручки сухенькими стали, и носик заострился, словно у покойницы.

Схватил я ее в охапку и кричу ему: «Ты где ее, злодей, выловил?». Он говорит, что на озере. А сам трясется и плачет от досады. Видать, что еле доволок ее – столько вёрст протащил. Что делать? Взвалил я русалку, Володя, на плечо и побежал с ней через лавандовое поле, а после в лес, и до самого озера. Принес, опустил в воду. Она сначала потонула камнем. Я подумал: «Ну все, видно, и вправду, померла…»

Постоял чуток. Глянул – ан нет, всплыла на поверхность. Похорошела вся. Волосья черные кудрями еще пуще завились, личико посвежело, глазки заблестели, ручки белые по воде круги водят. И говорит она мне голоском нежным:

— Тебя как зовут, молодец пригожий?

— Макаром кличут, – засмущался я.

— Спасибо тебе, Макарушка, что спас меня. Напиться дал.

— На здоровье, барышня. Плавайте в озере, травку кушайте, пескарей, улиточек – или чего вы там больше любите.

— Я-то? – улыбнулась она. – Я не только пескарей люблю, я и ягодки в лесу собираю и фрукты разные.

— Во-от, и кушайте на здоровье. Телеса хольте, да хорошейте. Вы такая пригожая…

— Какой ты добрый, Макарушка… Приходи, когда две луны сменятся. У меня ножки будут. Приходи ко мне. Полюбился ты мне.

Веришь, Володя, она сказала это, а у самой аж слёзки на глазах выступили от умиления. Карие глазищи заискрились, словно два граната драгоценных. Я как увидал их ближе, совсем покой потерял.

— Приду, коли занят не буду. Вы только, барышня, когда спать будете в другой раз ложиться, то схоронитесь где-нибудь в кустиках или в камышах высоких. Не спите вот так-то на виду у всех. Ибо по лесам много злодеев шастает. Не ровен час – украдут красоту-то такую.

И веришь, Володя, так она мне полюбилась, что, чую и вправду – приду я к ней через две луны.

Пока Макар рассказывал о своем недавнем рандеву, Владимир все более мрачнел.

— Ты что, Володя? Настроение испортилось? Или я что-то не то рассказал тебе? Я ведь, когда назад вернулся к немцу, то говорю ему: «Будь внимательнее, проныра. Смотри, кого резать собираешься, душегуб. Запомни: бабы от ебли только краше становятся».