Книга Мажор. Сыграй мою невесту, страница 25 – Шарлотта Эйзинбург

И, натянув на лицо непроницаемую маску, делаю шаг вперед.

Запах жженого тонера и озона въелся, кажется, даже в поры кожи. Я выключаю последний плоттер, и в копицентре повисает гудящая тишина. Смена окончена.

Ноги гудят так, словно я пробежала марафон. Я закрываю входную дверь на ключ изнутри и плетусь в крошечную подсобку, совмещенную с туалетом. Включаю ледяную воду и долго, остервенело плещу ей в лицо, пытаясь смыть липкую усталость.

Поднимаю взгляд на мутное зеркало над раковиной. Бледная кожа, залегли тени под глазами. Типичная Вера. Уставшая, загнанная в угол мышка.

«Всё окей. Вопрос решён. Жду тебя», — эти слова из сообщения Давида крутятся в голове спасительной мантрой. Ради этого можно вытерпеть еще один вечер. Ради бабушки.

Я достаю из принесенного пакета чехол с платьем. Скидываю джинсы и пропахшую краской водолазку, оставив их лежать прямо на коробках с бумагой. Завтра заберу. Осторожно, чтобы не помять, влезаю в красный шелк. Застегиваю молнию, и ткань привычно, как вторая кожа, обхватывает фигуру. Достаю лаковые лодочки. Быстро прохожусь тушью по ресницам, втираю в губы остатки блеска и кисло улыбаюсь своему отражению.

Накидываю поверх этой роскоши свой старый, бесформенный пуховик — контраст такой, что хочется нервно рассмеяться. Беру в руки бабушкин жемчужный клатч, в который переложила телефон, и выхожу через черный ход.

До университета идти всего минут десять. На улице промозгло, но я решаю пойти пешком. Праздник уже наверняка начался, но я успею.

«Слава богу, Лора не пошла», — думаю я, кутаясь в пуховик от колючего ветра. Подруга наотрез отказалась соваться в этот серпентарий, заявив, что на таких пафосных тусовках чувствует себя некомфортно. Если бы не уговор с Монаховым, моей ноги бы там тоже не было.

Университет встречает меня ослепительным светом. Главный вход не узнать: красная дорожка, вспышки, музыка, которая бьет по ушам еще с улицы. Внутри всё утопает в золоте софитов и дорогих цветочных композициях.

Я сдаю пуховик в гардероб. Ловлю на себе несколько оценивающих взглядов, быстро поправляю волосы, рассыпавшиеся по плечам, и делаю глубокий вдох. Выходим на сцену.

Огромный зал гудит. Десятки людей в смокингах и вечерних платьях, звон бокалов с шампанским, смех. Я чувствую себя здесь абсолютно чужой, инородным пятном.

Мой взгляд невольно цепляется за сцену. Там, у самого края, стоит Кристина Волконская. На ней тоже красное платье — вызывающе узкое. Она пританцовывает в такт играющему джазу, а в руках крутит микрофон. Что она там забыла?

Я пробираюсь сквозь толпу, озираясь по сторонам в поисках широких плеч и темных глаз Монахова.

— Оп-па, какие ножки! — раздается над самым ухом пьяный мужской голос.

Кто-то из мажоров присвистывает, а чья-то наглая, влажная ладонь бесцеремонно ложится мне на ягодицу.

— Руки убрал! — яростно шиплю я, резко оборачиваясь и отталкивая придурка с бокалом. Он только гогочет в ответ.

Я ускоряю шаг, пробиваясь ближе к центру зала, к импровизированному танцполу. И вдруг замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

Давид.

Он там. В безупречном черном смокинге, с идеальной укладкой. Но он не один.

Его рука лежит на талии высокой девушки в дизайнерском платье. Они танцуют. Медленно, плавно, слишком близко друг к другу. Девушка что-то говорит ему, а он наклоняет голову, слушая.