Онлайн книга «После развода. Спаси меня, мой Генерал»
|
Успеть, успеть, успеть! — Алло? — Альбина, помоги, я… — Сука! Телефон вырывают. Не Вечная, другая, та, которая меня к ней привела. И тут же я получаю удар по голове. Но сейчас у меня уже есть силы ответить, поэтому я резко встаю и отталкиваю эту гадину. Она орет, опять пытается напасть, но я хватаю чайник. — Тут кипяток, хочешь быть такой же красивой, как я? — Эй! Сюда! У нас бунт на корабле! — усмехаясь, орет она, и в каптерку залетают другие из числа надсмотрщиков. И Вечная с ними. Смотрит тяжелым взглядом, в котором я почему-то читаю упрек. Она не просто так телефон оставила? А я, дура, упустила шанс? — В карцер ее. В холодильник, — спокойно говорит Вечная. — Вы меня не тронете! И дадите позвонить адвокату. Меня сюда отправили незаконно. — Думаешь, тебя одну? Наивная ты, Белоснежка Вера… — Дайте мне связаться с адвокатом! — Это вряд ли… — У меня кипяток, я… Удар ноги, от кого, я даже не успеваю сообразить, чайник летит на пол, а я… Меня скручивают, пару раз получаю по почкам — больше вырываться не хочется. Но хочется мстить. Отомстить всем, кто делает это сейчас со мной. И тому, кто виноват в том, что я здесь. Однозначно. Мой муж получит сполна. Сделаю всё, чтобы он… чтобы он сел! И не в рехаб! На нары! И за попытку закрыть меня тут — незаконное удержание. И… за всё остальное тоже. Николай думал, что я не в курсе его махинаций? Он проворачивал их, когда папа был жив, и я тогда уже ему говорила, что это незаконно, что можно получить срок. Но Николаша смеялся, мол, ты же не сдашь меня, милая. Милая бы не сдала. А та, которую предали и продали — очень даже. В карцере холодно и темно. И сесть можно только на пол. — Дайте хоть табуретку, сволочи. — Не заслужила, Белоснежка. Хочешь сесть — садись на пол. Угу, и остаться без придатков… заморозить себе всё нахрен. Впрочем, через пару часов мне уже плевать — стоять больше не могу, даже к стене прислонившись. Сворачиваюсь калачиком. Пол ледяной. Стараюсь хоть как-то согреть себя дыханием. Получается хреново. Дрожу. Холод пробирает, кажется, до костей. Мне становится страшно. Реально страшно — я как в фильм ужасов попала. Представляю, что меня тут оставили, забыли. И я просто замерзаю насмерть. Руки стынут, ноги стынут. Больно. Живот сводит — это явно мочевой или почки. Господи, даже если я выйду отсюда живой, буду ли я здорова? Кажется, придется пройти нехилую такую реабилитацию. Хочется плакать. Но почему-то думаю, что если заплачу, будет еще хуже. Держусь. Вспоминаю первые дни в клинике после того, как я обгорела. Меня уже перевели в Москву. По лицам врачей я понимала, что всё не так хорошо. Всё было ужасно. Так больно, дико больно. И я плакала. Беззвучно. Просто текли слезы. Мне кололи обезболивающее, но аккуратно, видимо, боялись привыкания. Оно не снимало всю боль. Я постоянно ее чувствовала. Всё время. Каждую гребаную минуту. Я помню, что по отделению ходил молодой ординатор, кажется, еще даже студент, практикант — тогда я не знала, как это правильно называется. Такой долговязый, смешной. Громогласный. Он как-то всех ободрял. К каждому подходил, что-то говорил. Я лежала в одноместной палате, но видела его через стекло. Однажды он зашел ко мне. Посмотрел. Улыбнулся. — Больно? Я кивнула. Слезы катились. |