Онлайн книга «Искатель, 2010 № 11»
|
Снова сел за печатную машинку, которая оставалась, быть может, его последним, если не иметь в виду крайних средств, орудием борьбы. Еще не зная, куда пошлет новое послание, застучал по клавишам. Вкратце изложив обстоятельства дела об убийству опиравшееся на явки с повинной, глубже заглянул в природу этих порой сомнительных доказательств. Что же такое явка с повинной? Это признание. Но какое! И здесь Гончаков обратился к примерам подобных признаний, которые уже после судебных разбирательств и вынесения приговоров оказывались вовсе и не добровольными... Всплывали истинные исполнители преступлений, а те, кто с чьей-то легкой руки говорил о своей причастности к грабежам, разбоям, другим насилиям, оказывались невиновными. Возникал вопрос: насколько веским доказательством можно считать явку с повинной? Он вспомнил классический случай, описанный в маленьких трагедиях Пушкина, который, казалось бы, и с правом ничего общего не имел, но расставляет свои акценты. Сальери в предсмертной исповеди сказал священнику, что отравил Моцарта. Других доказательств этому не было. И Александр Сергеевич, образованнейший человек, не в пример многим юристам, не оперся на одну эту исповедь, выражаясь современным языком — «явку с повинной», а написал: «Все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше». Великий поэт и знаток сердец не поверил в голословное высказывание и усомнился. А вот судьи, с высшим образованием, поверили только одной бумажонке... И влепили по пятнадцать лет! И это тогда, когда он — следователь Гончаков — имел неоспоримые доказательства невиновности... Широты ума, видимо, не хватило судье Бугрову и просто обычного человеческого сердца. Гончаков упомянул, что в деле имеются неопровержимые сведения об убийцах: о росте (не более метра шестидесяти!), а все осужденные выше метра восьмидесяти, о возрасте — избивавшим все давали шестнадцать лет, а осужденным — по двадцать... Все исказил варяжский судья Бугров! В заключение напечатал, что он, как следователь, делал все, что должен был сделать всякий уважающий себя человек. Гончаков уже и не помнил, куда послал он это свое откровение, но... именно оно, возможно, из-за ссылок на пушкинского Сальери, и сыграло решающую роль — уголовное дело запросили в столицу, и вскоре оно вернулось на доследование... 9 Прокурор швырнул том уголовного дела Чижову: — Пушкина надо читать! Чижов, проглотив пилюлю, закрылся в своем кабинете и долго созванивался с Гончаковым, предлагая представить конкретные доказательства невиновности ребят. Гончаков воспрянул духом и, не покладая рук, забегал в поисках уже почти выпавших из памяти адресов, фамилий. Привел к Чижову заведующую столовой. Прокурорский следователь, вместо того чтобы записывать ее показания, где были в тот вечер оказавшиеся на скамье подсудимых парни, принялся давить: — Мария Тимофеевна! Это ведь было черт-те когда. И вы вряд ли можете все вспомнить... Ведь правда?.. Вам только нужно сейчас сказать, что это было, может, и так, а возможно, и нет. Ведь никому не нужна ваша категоричность... — Но если это было именно так! — возмутилась заведующая. — Вы неисправимы, — закачал головой Чижов. — Ладно... Вы знаете, что вами интересуется Ховля?.. — Ой, не надо Хобли! О настырности милицейского оперуполномоченного были наслышаны многие работники сферы услуг города. |