Книга Пристойное поведение, страница 27 – Кэти Андрес

Я подорвался к двери, преодолев расстояние за секунду. Рванул на себя тяжелую стеклянную створку.

— Ань? — я оказался рядом с ней прежде, чем она успела осесть на пол. — Аня, посмотри на меня.

Беру ее лицо в свои ладони. Кожа холодная. Она смотрит сквозь меня абсолютно пустым, стеклянным взглядом. В ее расширенных зрачках плещется бездна, а на глазах слезы.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух, словно задыхаясь.

— Мама умерла.

«Мама умерла».

Эти два слова не взорвали мой мир. Они не обрушили потолок офиса и не заставили стекло панорамных окон разлететься вдребезги. Мир вообще никак не отреагировал. Где-то на заднем фоне всё так же гудели принтеры, кто-то смеялся у кофемашины.

Я стояла, вцепившись пальцами в пиджак Марка, дышала в его грудь и пыталась понять: что сейчас должен чувствовать нормальный человек?

Наверное, нормальные люди в такие моменты бьются в истерике. Кричат, рвут на себе волосы, отказываются верить. Оседают на пол, захлебываясь слезами отрицания и невыносимой, разрывающей сердце болью потери.

А я… я чувствовала только звенящую, оглушительную пустоту. Огромный вакуум, который образовался там, где годами пульсировал липкий, изматывающий страх за нее.

Марк не стал ничего спрашивать. Он просто сгреб меня в охапку, прижал к себе так крепко, словно боялся, что я рассыплюсь на части, и одним властным жестом отрезал нас от всего мира. Он всё понял. Понял без слов. Он молча увел меня из офиса, молча посадил в машину, молча отменил все свои и мои встречи.

И вот теперь я стою здесь. На продуваемом ледяным ветром кладбище своего маленького сибирского городка.

Я смотрю на темное дерево гроба, стоящего на краю сырой ямы, и пытаюсь заставить себя вспомнить. Вспомнить маму. Настоящую маму.

Но память выдает лишь битые, искаженные файлы.

Я не помню, какой она была до того, как наркотики превратили её в овощ. Пытаюсь вытащить из подсознания ее улыбку, звук ее нормального, трезвого голоса, блеск в глазах. Но ничего нет. Эта болезнь, эта химическая дрянь сожрала её так давно и так основательно, что стерла даже первоначальный исходник.

Вместо лица молодой красивой женщины я вижу только серую, впалую маску, испещренную морщинами, стеклянные глаза и синие губы.

Я не помню ласки.

В моей жизни никогда не было того, что показывают в семейных фильмах или о чем рассказывали мои одноклассники. Моя мама не пекла по утрам блинчики, не заплетала мне косички перед школой, не целовала на ночь и не гладила по голове, когда я болела.

В том понимании, в каком должна быть мать, ее просто не существовало.

Она была жесткой. Резкой. Колючей. Любой мой проступок, любая оплошность наказывались ремнем. И я получала им, хотя, если честно, довольно редко.

Не потому, что была идеальным ребенком. А потому, что я с раннего детства научилась главному правилу выживания: стань невидимой. Не отсвечивай.

Я видела, в каком состоянии она приходила домой. Я видела эту мертвую, свинцовую усталость на ее лице, ее трясущиеся руки и потухший взгляд. Я ходила на цыпочках, старалась учиться на одни пятерки, сама стирала свои вещи и готовила еду, лишь бы только не злить её. Лишь бы не стать лишним грузом на её и без того согнутых плечах.

Тогда я думала, что она просто много работает на какой-то тяжелой работе.