Книга Виновница судьбы, страница 157 – Анастасия Чехова

Не страх.

Не боль.

Не тоску по тому, что когда-то могло быть.

А почти болезненную нежность от того, что в моём доме сейчас стоит мужчина, которого я действительно хочу здесь видеть. И моя дочь не отталкивает эту реальность, а осторожно к ней прикасается.

Меня накрыло очень тихо. Я не заплакала, не всхлипнула, ничего внешне не выдало. Только сердце сжалось плотнее и теплее. Это был тот самый момент, когда понимаешь: жизнь уже свернула на другую дорогу, и ты сама в этот раз держишь руль.

За ужином всё прошло лучше, чем я готовила себя морально.

Не идеально, не волшебно, не как в семейной рекламе. И именно поэтому — по-настоящему хорошо.

Эмили сначала держалась настороженно. Ела пасту маленькими порциями, исподтишка поглядывала на Александра и задавала вопросы с той степенью детской прямоты, к которой никакая взрослая дипломатия не подготовит.

— А у вас есть дети? — спросила она, наматывая спагетти на вилку.

Я чуть не поперхнулась водой, но Александр остался совершенно спокоен.

— Нет, — ответил он. — Пока нет.

— А собака?

— Тоже нет.

— А почему у вас никого нет? — продолжила она безжалостно.

Я уже открыла рот, чтобы вмешаться, но он лишь чуть усмехнулся.

— Видимо, до сих пор не нашлось подходящей команды, — сказал он. — А у тебя, я так понимаю, на этот счёт высокие стандарты.

Эмили важно кивнула.

— Очень.

И, кажется, именно этот тон — без умиления, без игры в “какая ты смешная”, а в нормальном, уважительном разговоре — и растопил что-то ещё. Дальше она уже сама спросила, любит ли он музыку, умеет ли плавать и правда ли психологи “всё видят насквозь”.

— Нет, — серьёзно ответил Александр. — Только тех, кто очень плохо врёт.

— Мама врёт плохо, — моментально сдала меня Эмили.

— Спасибо, солнышко, — буркнула я, а они оба усмехнулись.

Я наблюдала за этим и чувствовала, как внутри меня медленно меняется температура. Раньше любая близость между важными для меня людьми вызывала внутреннюю тревогу — а вдруг что-то пойдёт не так, а вдруг я упущу, а вдруг придётся выбирать. Сейчас было иначе. Я просто смотрела. На дочь, которая уже не зажимается. На мужчину, который не пытается занять чужое место, но и не отступает в холод. И понимала, как редка эта тонкая середина.

Когда Александр помогал мне убрать со стола, Эмили уже сидела на диване с тарталеткой и мультиком, а на кухне стоял мягкий свет и запах лимонного крема.

Я подавала ему тарелки, а сама всё время ловила себя на том, что смотрю на него как-то иначе. Глубже. Тише. Уже не только как на мужчину, которого хочу, не только как на человека, рядом с которым мне хорошо. А как на того, кого я впускаю в самую чувствительную часть своей жизни.

— Ты сейчас очень задумалась, — заметил он вполголоса, ставя тарелку в посудомоечную машину.

Я облокотилась о столешницу. Холодный камень приятно касался бедра сквозь ткань юбки.

— Я просто поняла, что всё это уже очень реально, — ответила честно.

Он остановился, развернулся ко мне.

— Это тебя пугает?

Я покачала головой.

— Нет. И вот это меня удивляет больше всего.

На его лице появилась мягкая, почти усталая улыбка — как у человека, который слишком хорошо понимает цену этой фразы.

Он подошёл ближе, но не вплотную. Оставил мне пространство. И всё равно воздух между нами сразу стал плотнее.