Книга Песнь Перна, страница 231 – Энн Маккефри

— Камо кормит милашек? – Дурачок сиял улыбкой, приветствуя арфистов.

— Камо кормит милашек! – привычно откликнулись Менолли с Пьемуром и, с усмешкой переглянувшись, потянулись за кусочками мяса.

Крепыш с Кривлякой заняли свои излюбленные места на плечах у Пьемура, а Лентяй с неожиданной силой вцепился в левую руку. Когда файры занялись едой, Пьемур покосился на Менолли – интересно, слышала ли она сообщение, пришедшее по барабанной связи? Сегодня утром вид у девушки был совсем не заспанный и в то же время какой-то отрешенный. Кто знает, возможно, она просто-напросто обдумывает новую песню, но сочинение музыки – отнюдь не единственная ее обязанность в цехе арфистов. Пока они кормили файров, Дом начал постепенно просыпаться: кухонная прислуга, подгоняемая Сильвиной и Абуной, взялась за приготовление завтрака, из спален старших и младших школяров слышались шум и крики, ставни в комнатах подмастерьев открывались, впуская внутрь свежий утренний воздух. Как только файры, насытившись, взлетели, чтобы поразмять крылья, Пьемур, Менолли и Камо отправились каждый по своим делам: Камо, получив от Менолли обычный толчок в спину, покорно потрусил на кухню, а она сама вместе с Пьемуром поднялась по главной лестнице в столовую.

Первым уроком у Пьемура был хор – в эту пору школяры, как всегда, репетировали выступление для Весеннего праздника у лорда Грожа. В этот Оборот сотрудничество мастера Домека с Менолли принесло прекрасные плоды: он сочинил на редкость мелодичную балладу о Лессе и ее золотой королеве Рамот’е.

Пьемуру предстояло петь партию Лессы, и на этот раз он не возражал против исполнения женской роли. Вот и нынче утром он с нетерпением ожидал момента, когда хор закончит вступление перед его первым соло. Наконец долгожданный миг настал, он открыл рот… и, к собственному изумлению, не смог издать ни звука.

— Не спи, Пьемур, – недовольно произнес мастер Домек, постукивая палочкой по пюпитру. – Повторим с такта, предшествующего соло, – обратился он к хору, – если, конечно, наш солист готов.

Обычно Пьемур пропускал колкости Домека мимо ушей, но сегодня, захваченный врасплох, он покраснел от неожиданности. Мальчик вдохнул, стиснув зубы, тихонько промычал вместе с хором последние такты вступления. Горло вроде не болит – непохоже, чтобы у него начиналась простуда.

Хор снова подвел его к началу арии, и Пьемур открыл рот. Раздались звуки, скачущие из одной октавы в другую, и ни одного из них и близко не было в клавире.

В зале повисла ошеломленная тишина. Мастер Домек хмуро уставился на Пьемура, который весь похолодел от тягостных предчувствий.

— Пьемур!

— Слушаю, мой господин.

— Спой гамму до мажор.

Пьемур повиновался, и, хотя он отчаянно напрягал диафрагму, на четвертой ноте голос снова сорвался. Мастер Домек отложил палочку и воззрился на Пьемура. Если на обычно непроницаемом лице мастера композиции и можно было прочитать какое-то выражение, то больше всего оно походило на сочувствие, к которому примешивалась изрядная доля раздражения.

— Тебе, Пьемур, придется зайти к мастеру Шонегару. Скажи, Тильгин, ты начал готовить партию?

— Я, мой господин? Я едва успел ее просмотреть… один, без Пьемура…

Не обращая внимания на лепет перепуганного школяра, Пьемур медленно, едва передвигая враз ослабшие ноги, вышел из хорового класса и побрел через двор к обители мастера Шонегара.