Книга Проект: "Возмездие" Книга 8, страница 70 – Игорь Маревский

— Эй, дядька, дядька! — сквозь чтение чужих воспоминаний пробивался детский писклявый голосок. — Эй, дядька-а-а-а!

Картинка резко смазалась, а затем я вернулся в реальный мир. Передо мной лежал труп Крысолова, а маленькие ручки, вцепившиеся мне в плечо, раскачивали меня из стороны в сторону.

— Ну, дядька, ты чего там? Живой?

Я повернул голову и, прищурившись, низко проговорил:

— Хватит.

— Значит, живой! Ни фига себе ты его побил! Но не удивительно, ты же вон какой большой!

— Смертник! — прокричала выбежавшая из-за угла Фи, а затем, увидев мальчика, подошла и улыбнулась. — Тебя не ранили?

Сам же мальчик выглядел довольно странно. Я бы дал ему лет пять, хотя со стороны тяжело определить. Он ходил в чёрных спортивных штанах с тремя белыми полосками на обеих штанинах — кажется, это называется «лампасы», или нет, не важно — в серых потёртых кроссовках без шнурков, а на маленьком тельце сидела растянутая тельняшка. Он поднял упавшую с головы кепку-восьмиклинку, по-хозяйски её отряхнул и, нацепив на макушку, широко распахнул рот от удивления.

Фи медленно подошла, словно боялась его спугнуть, а затем присела на одно колено и едва слышно прошептала:

— Тебя не ранили?

Мальчик провёл пальцами правой руки по её щеке, посмотрел, осталось ли на них хоть что-нибудь, и вполне недоумевающе спросил:

— Это ты где так испачкалась?

Ох уж эта детская наивность и отсутствие социального контракта. Говори, что хочешь, кому хочешь, причём без всякой задней мысли — не жизнь, а сказка! Вот бы взрослым хватало ума прийти к тому же, правда, учитывая, восприимчивость отдельных натур и врождённую неспособность принять жестокую правду в лицо, думаю, общество бы схлопнулось примерно через час такой практики.

Фи пропустила слова мальчика мимо ушей, видимо, решив, что он то ли действительно не видел таких как она раньше, то ли так шутил, и внимательно изучала каждую клетку его маленького лица. Я встал, непривычно взирая собеседника сверху вниз, словно нависшая над головой башня, и спросил:

— Почему ты не бежишь, как остальные?

— А чего мне бежать? Маски Крысолова у тебя нет, дяденька, поймать меня не хочешь, мне интересно.

— Сколько тебе лет? — млея, прошептала Фи.

— Лет? — громко засмеялся мальчуган, засовывая обе руки в карманы. — Ты, тётенька, шутишь так, да? Мне… — он насупился и натужно размышляя, начал загибать пальцы. — Раз, два, три, — вдруг он остановился. — Пять! Пять месяцев!

— Четыре, — поправил я его, показав столько же пальцев.

Тот медленно посчитал каждый и, кивнув, произнёс:

— Точно! Четыре! Мне четыре месяца! А ты молодец, дяденька. Не только сильный, но ещё и умный!

— Четыре месяца… — задумчиво пробубнила Фи. — Значит, у них нет генетической памяти, и внутренние часы работают совершенно иначе. После печати они действительно думают, что только что родились.

— Чего это она там бубнит? — поинтересовался мальчуган, поднеся масляный светильник к моей правой руке.

— Ты отличаешься от тех, кто обитает во тьме, — я решил продолжить за Фи, пока та погружалась в глубокие размышления.

— Я? — мальчик вновь засмеялся, а я всё ещё никак не мог привыкнуть к детскому смеху. — Так то изгнанные, они в Голодной сети живут. Сюда весь мусор ненужный скидывают и тех, кто сильно плохо себя ведёт. Ты, дяденька, от них лучше подальше держись, их даже Крысоловы стараются не ловить — слишком уж они плохие.