Книга Системный Кузнец IX, страница 82 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Северянин? — шепнула она, узнавая. — Ты чего в такую пору?

— Мне нужно видеть Бартоло, — сказал тихо. — Прости, что поздно. Дело срочное.

Соня кивнула, не задавая лишних вопросов — в доме старосты привыкли к ночным визитам. Она отступила, пропуская меня в сени, и крикнула вглубь дома, стараясь не повышать голос:

— Отец! Тут кузнец пришёл!

Послышалось ворчание, скрип половиц наверху, тяжелые шаги по лестнице. Через минуту в проёме внутренней двери появился Бартоло — выглядел древним и взъерошенным. Ночная рубаха, наспех накинутый овчинный жилет, седые волосы торчат во все стороны. Но взгляд выцветших глаз был ясным и цепким.

— Случилось чего? — буркнул он хрипло, вглядываясь в моё лицо.

— Случилось, — ответил я прямо. — Но разговор не для порога, Бартоло.

Старик помолчал пару секунд, оценивая меня, мою позу — шумно выдохнул через нос и посторонился.

— Заходи.

Я переступил порог.

В главной комнате дома пахло старым деревом, воском и остывшей похлёбкой. Здесь просторно и добротно — не роскошь патрициев, но крепкий достаток хозяина, который знает цену каждой балке и каждому гвоздю. Белёные стены хранили прохладу, длинный дубовый стол, способный вместить десять человек, казался пустынным островом в полумраке. На стене, в свете лампы, поблёскивал гарпун — тот самый, легендарный, с зазубринами от зубов гигантского тунца, которого поймал в молодости наш староста. Рядом висела выцветшая карта побережья, испещрённая пометками рыбных мест.

За столом сидел Марко — парень был одет, хоть и без куртки — рукава закатаны, перед ним стопка пергаментов — видимо, сводил счета за улов или готовил налоги для Мариспорта. При моём появлении тот поднял голову, и в глазах мелькнуло то же цепкое выражение, что и у отца.

Соня, неслышно ступая, поставила на край стола миску с оливками, ломоть хлеба и кувшин с водой, разбавленной кислым вином.

— Садись, — кивнул Бартоло на стул напротив себя.

Я сел. Повисла тишина — в этой части мира, где время текло медленнее, чем кровь, не принято начинать разговор на сухой желудок. Этот ритуал древнее закона: ты преломляешь хлеб под крышей хозяина, и только потом говоришь о деле, даже если за окном горит мир.

Взял оливку, кинул в рот. Марко отодвинул бумаги, сплёл пальцы в замок и уставился на меня, не моргая. Бартоло отломил кусок хлеба, медленно прожевал, глотнул вина из кружки. В тишине дома было слышно, как на втором этаже во сне вздохнул ребёнок.

Староста отставил кружку.

— Говори.

Я положил ладони на стол.

— Я уезжаю из Бухты, Бартоло. Скорее всего, сегодня ночью.

Старик не шелохнулся, даже бровью не повёл. Только пальцем провёл по краю кружки, собирая каплю вина.

— Я пришёл просить о последней услуге, — продолжил деловым тоном. — Мне нужно быть в Мариспорте завтра к утру, крайний срок — к полудню. Пешком не успею — мне нужна лошадь или повозка с погонщиком, если найдётся трезвый. Лошадь оставлю в городе у надёжных людей, мой человек её потом заберёт и привезет обратно. Разумеется, я заплачу за беспокойство.

Бартоло замер. Рука осталась лежать на столе. Молчал долго. Взгляд выцветших глаз сверлил дыру в моей переносице.

Наконец, старик медленно отложил недоеденный кусок хлеба.

— Пять лет ты жил здесь, кузнец, — пророкотал мужик низко, с глухой обидой, которую не пытался скрыть. — Ел наш хлеб, чинил наши лодки. А теперь вот так? В ночь? Посреди ужина? Как вор, уходящий от погони?