Книга Укротитель Драконов 1, страница 107 – Ярослав Мечников

На краю сознания мелькнула мысль, абсурдная и странная, и я чуть было от неё не отмахнулся. Потом остановился.

Если он настолько разумен, если способен на удивление, гнев, осознанный протест и символические жесты, несущие смысл…

Может ли он понимать речь?

Я выпрямился.

Речь, голос, интонация, тон. Он, очевидно, не знает человеческого языка, это было бы уже слишком, но тон, ритм, эмоциональную окраску… Собаки различают до двухсот слов и понимают контекст. Лошади реагируют на интонацию точнее, чем на команду. Дельфины считывают настроение из голоса за сотни метров, а это существо, по данным Системы, стоит на ступень выше их всех.

Его «хм?» — звук удивления, выраженный голосовыми связками. Значит, он сам использует голос для передачи эмоций. Значит, голос для него — рабочий канал коммуникации.

А я всё это время молчал. Сидел, ел, вздыхал, ложился на камень, поворачивался спиной. Язык тела, стайные сигналы, зоопсихология — всё было правильно, всё по учебнику. Вот только по учебнику для обычных зверей.

А он ждал чего-то другого?

Мысль казалась безумной. За двадцать лет работы я ни разу не разговаривал с хищником как с человеком — просто потому, что это не работает. Потому что слова — пустой звук для волка, тигра или медведя. Они слышат тон, частоту, громкость, но не смысл. Говорить с ними — лишь утешение для самого себя, а не эффективный инструмент.

Но это был не волк и не тигр.

Я поднялся. Подошёл к клетке ближе, чем садился раньше. Вплотную к прутьям, так, что мог бы просунуть руку — если бы хотел её лишиться. Дрейк лежал в дальнем углу, спиной ко мне. Массивное тело, тяжёлые бока, тусклый гребень.

Облизнул губы. Горло стянуло, и пришлось сглотнуть дважды, прежде чем голос повиновался.

— Эй, старина.

Сказал тихо — так говорят, когда заходят в комнату к больному и боятся его потревожить.

— Знаю, ты со мной разговаривать не хочешь. И правильно. Кто я такой? Я тут, ты там. Прихожу, сажусь, ем своё мясо, тебе бросаю огрызки.

Пауза. Я вслушивался. Дыхание дрейка оставалось ровным и тяжёлым. Ничего не изменилось.

— Ты ведь думаешь, что я один из них. Из этих, с кнутами и шестами. Обёртка другая, а внутри гниль.

Слова давались с трудом. Будто каждое из них приходилось вытаскивать из-под рёбер с боем. Бессилие — вот что это было. Стоять перед запертой клеткой, перед существом, которое решило сдаться и умереть, и понимать, что у тебя нет ничего: ни ключа, ни инструментов, ни полномочий. Лишь голос.

— Трудно в это, наверное, поверить. Но я хочу, чтобы ты поел. Только для того, чтобы ты выжил. Понимаешь? Тебя убьют, если откажешься от еды.

Молчание. Неподвижная серо-синяя спина.

— А если поешь… Эй, слышишь? Если поешь — появится шанс. Крохотный, да. Но я приду завтра, и послезавтра, и тогда… может быть… мы вырвемся отсюда. Оба. Пока не знаю, как, но шанс будет.

Голос сорвался. Я откашлялся и договорил тише:

— Слышишь, старина? Я полностью на твоей стороне. Не знаю, чувствуешь ты это или нет, но это правда.

Тишина. Размеренное дыхание дрейка. Скрежет цепи в соседней клетке. Далёкий выкрик наверху, обрывок ругани, мерный стук молотка.

Ни-че-го. Ни движения, ни звука, ни малейшего вздоха.

Стоял и слушал. В груди тяжело ворочалась тревога: бьёшься в стену, а она не отвечает, и даже непонятно, слышит ли тебя кто-нибудь по ту сторону.