Книга Укротитель Драконов 1, страница 155 – Ярослав Мечников

Я посмотрел на Костяника. Он сидел на табурете и смотрел на меня молча. Руки на коленях, перемазанные бурым. Лампа бросала жёлтые тени на круглое лицо.

Прошла минута, может, больше. Я дышал, и с каждым вдохом тело возвращалось по кусочкам.

— Что… — голос вышел сиплым, еле слышным. Откашлялся. — Что это было.

Костяник поднялся с табурета и пересел на край койки. Матрас просел под весом.

— Окостенение. Бывает при прорыве, когда тело готово, а нутро нет. Не кости, не мышцы. Глубже. — Он постучал себя коротким пальцем по лбу. — Вот тут. Закалка перестраивает плоть. Кости уплотняются, кровь густеет, жилы крепнут. Но плоть и голова должны идти вместе. Если голова отстаёт, тело упирается в стену и встаёт. Как телега, у которой одно колесо заклинило.

Он помолчал, подбирая слова.

— Горечь чистит тело, а голову Горечь не чистит. В голове сидит своё старое и тяжёлое. У каждого своё, я не лезу. Может, страх. Может, вина. Может, злость на кого-то, кого давно нет. Эта дрянь копится годами, врастает, как корень в камень. Когда тело пытается прорваться на новый круг, оно тянет за собой всё, и эти корни его держат. Не пускают дальше.

Костяник почесал подбородок.

— Среди Закалённых говорят так: чтобы кровь стала каменной, нужно отпустить то, что делает её водой. Красиво сказано, но суть простая. Прошлое, которое тебя держит, нужно отпустить. Не забыть, а отпустить — разница есть.

Я молчал, слушал и переваривал.

Конфликт идентичностей, сказала Система. Ментальный слепок. А Костяник сказал то же самое, только по-своему. Два человека в одной голове. Два набора «корней». Сергей со своим мёртвым братом, с мёртвым львом, с двадцатью годами вольеров и запахом мокрой шерсти. Аррен с тремя молчащими яйцами, с мёртвой матерью, с отцом, который прислал письмо вместо себя. Оба тянут в разные стороны, и тело стоит на месте.

— И что, — спросил хрипло. — Теперь не смогу прорваться?

Костяник молчал долго, секунд десять. Потом спросил:

— Что Мгла тебе показывала?

Я сразу увидел Кольку. Маленькую тёмную фигурку, прыгающую в лиловом тумане. «Серый, пошли! Там такое!» И хруст, которого на самом деле не было в Пелене, но который был везде, всегда, тридцать два года подряд.

Как ему объяснить? Брат из другой жизни, из другого мира. Мальчик, который провалился под лёд на пруду за огородами, потому что я не пошёл с ним. Не скажешь такое вслух, ни здесь, ни где-либо.

Молчал.

— Не хочешь говорить, — Костяник кивнул. — Оно и понятно. Мгла не дурочка, самое гнилое достаёт. Такое, чем и делиться-то не захочешь. — Он помолчал. — А всё-таки. Если скажешь, помочь смогу. Точнее.

Я закашлялся сухо и коротко. В горле ещё жгло от порошка.

Про Кольку нельзя, но есть другое. Воспоминание Аррена, которое лежало рядом, в той же папке, с тем же привкусом. Мальчик стоит на обзорной площадке. Серебристое тело дрейка в небе, и вдруг оно начинает вращаться, как сломанный лист, и падает. Мать. Удар о скалы, который он не слышал, но почувствовал.

Похожая параллель. Другой мир, другой мальчик, та же дыра внутри.

— Мать, — сказал я. — Вспомнил, как она разбилась. На дрейке. На моих глазах.

Костяник кивнул медленно и тяжело, как кивают люди, которые слышали подобное много раз.

— Ясно. Вот оно что. — Он потёр колено. — Такие вещи, Падаль, они как корень, который вокруг кости обвился. Живёшь с ним, привыкаешь, думаешь, это часть тебя. А потом тело хочет вырасти, а корень не пускает. Сила, закалка, новый круг — это новая жизнь, а та боль тянет назад, в старую. И пока она сидит, ты между ними, ни туда ни сюда. Как сегодня.