Книга Укротитель Драконов 1, страница 157 – Ярослав Мечников

Нужно быстрее. Нужно прорваться, получить доступ к загонам, к Искре, и убраться отсюда. Имперцы ходят у клеток. Грозового хотят забрать. Времени нет. Вообще нет. Каждый день, который я лежу здесь с незавершённым прорывом, дрейк сидит за прутьями и ждёт. А я обещал.

Колька.

При мысли о том, чтобы отпустить, внутри всё сжалось, как кулак, который стискивали тридцать два года и который забыл, как разжиматься. Сопротивление было физическим. Мышцы живота напряглись, горло перехватило, и захотелось свернуться на боку, подтянуть колени к груди и закрыться.

Но, кажется, это нужно сделать здесь и сейчас. Сейчас, пока тело размягчено питьём Костяника, пока стены внутри тоньше обычного, пока есть щель, в которую можно протиснуться.

Я вдохнул.

Впустил целиком. Пруд, лёд, валенки, красный нос, шапку набекрень, голос — «Серый, пошли!», хруст, всплеск, тишину после. Мокрую варежку. Холод в пальцах. Стоящего шестилетнего мальчика, который смотрел на дырку во льду и не понимал, что произошло. Крик матери из дома. Соседей с верёвкой. Тело, которое нашли через сутки. Похороны, на которые его не взяли, потому что маленький. Тридцать два года потом.

Всё это вошло в лёгкие, как входила Мгла при купании. Тяжело, горько, с привкусом железа и слёз. Заполнило грудь до отказа.

И я выдохнул медленно, через сжатые зубы, как учили Гарь и Костяник. Живот к хребту, рёбра внутрь, воздух наружу, тонкой струйкой, долгой, бесконечной.

С выдохом уходил не Колька. Колька оставался. Восьмилетний мальчик с красным носом, который нашёл что-то на том берегу и побежал смотреть, потому что ему было восемь и мир был огромным и интересным. Он оставался.

Уходила хватка.

Три дня в Лекарьской.

Тело лежало на жёсткой койке, слабое и пустое, как бурдюк, из которого выпустили воздух. Мышцы подрагивали при каждом движении. Даже сесть стоило усилий, от которых темнело в глазах. Костяник приходил дважды в день, щупал шею, заглядывал в зрачки, ронял что-нибудь вроде «живой ещё, и то ладно» и уходил к своим ступкам.

Я занимался одним. Техника, которую мужик дал, работала. Вдох, полная грудь, впустить всё целиком, до последней детали. Выдох через зубы, длинный, медленный, и с выдохом отпустить хватку. Память остаётся, а сила, с которой она держит тебя за горло, уходит.

Колька ушёл первым. На второй день, утром, лёжа на спине и глядя в потолок с пятном сырости, я впустил его в последний раз. Пруд, лёд, валенки, красный нос. «Серый, пошли!» Хруст, всплеск, мокрая варежка — впустил целиком и выдохнул, долго, через сжатые зубы, пока живот не прижался к хребту и в лёгких не осталось ничего. Колька остался. Восьмилетний пацан с горящими глазами, который нашёл нору на том берегу. Он остался, а тридцать два года вины за то, что стоял и не пошёл, выдохнулись с воздухом и не вернулись.

Потом взялся за Аррена.

Его боль лежала рядом, в том же месте под рёбрами, и была другой. Чужой по форме, но знакомой по весу. Мать на серебристом дрейке. Небо. Тело в воздухе, закрутившееся, как сломанный лист. Восьмилетний мальчик на обзорной площадке, который смотрел и не понимал — удар о скалы, которого не слышал, но от которого дрогнула гора.

Вдох. Впустить. Площадку, ветер, серебристую чешую в небе, момент, когда всё пошло не так. Восьмилетние глаза, в которых мир переломился надвое. Выдох длинный и ровный.