Книга Укротитель Драконов 1, страница 33 – Ярослав Мечников

Даже Шило перестал ругаться и дёргаться. Двигался криво, путаясь в каждом движении, но молча, с закрытым ртом и сведёнными бровями. Тихоня, отстающая на полсекунды, но не ломающая ритм.

— Хааа!

Псари стояли по краям площадки. Рыжая сбоку, руки скрещены, седой у барака, молчаливый за строем — просто смотрели. Кнутодержатели с кнутами — те вообще были неподвижны, как валуны.

Минута. Две. Пять. Я считал циклы — на десятом сбился, на двадцатом перестал считать. Тело работало. Плохо, слабо, с дрожью в каждой мышце, но работало. Система подсвечивала ошибки — «стопа развёрнута», «выдох запоздал», «центр тяжести смещён» — и я поправлял, не думая, на рефлексе, как поправляешь прицел.

Тепло пульсировало тихо, разгоняясь при каждом выдохе и замирая на вдохе — чувствовал его физически, как чувствуешь горячую воду, текущую по жилам. Горечь, которую я пил утром и вчера, и позавчера, будто оставила что-то в теле. Что-то, что эти упражнения разгоняли, растирали, заставляли двигаться.

Десять минут, пятнадцать. Ритм начал ломаться.

Первыми посыпались слабые. Парень из старожилов, худой, с запавшими щеками — сбился на приседе и встал, согнувшись, руки на коленях, тяжело дыша. Псарь-Седой рявкнул:

— Стоять в строю!

Парень выпрямился и продолжил. Ещё кто-то закашлялся, мокро и надрывно. Шило двигался по инерции, как сомнамбула, — глаза мутные, рот приоткрыт, пот катился с подбородка. Мои ноги тряслись так, что каждый присед был борьбой с гравитацией. Руки онемели от локтей до кончиков пальцев. Тепло внутри мерцало, но тело, в котором я сидел, было шестнадцатилетним от силы, истощённым, едва оправившимся от арены и Горечи. Оно заканчивалось.

Хвост упал, как подрубленный. Колени подогнулись на середине приседа, и он просто сел в грязь, потом завалился набок. Лицо серое, мокрое, рот открыт, грудная клетка ходила ходуном — частое и рваное дыхание, как у загнанной собаки.

— Встать! — Голос Трещины, резкий.

Хвост не встал, лежал на боку, скрючившись, и хватал ртом воздух. Плечо дёргалось — тик, тик, тик, быстрее обычного.

— Не… могу… — Слова выходили по одному, между вдохами. — Ды… шать…

Строй остановился. Не по команде, а сам, как механизм, из которого выдернули деталь. Тела замерли на полудвижении, мокрые, тяжело дышащие. Кто-то уронил руки, кто-то оперся на колени. Передышка, не объявленная, но ощутимая — все знали, что сейчас пауза, потому что кто-то сломался.

Трещина подошёл к Хвосту.

Старик стоял над ним — сгорбленный и костлявый. Смотрел вниз выцветшими глазами, и на лице его не было ни злости, ни жалости — только то выражение, которое бывает у человека, прикидывающего что-то в уме. Словно думал о том, убить или пощадить.

Трещина присел на корточки медленно, по-стариковски. Лицо оказалось рядом с лицом Хвоста, который лежал в грязи и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

— Слушай сюда, — сказал Старик тихо.

Тишина стояла такая, что слышали все. Ветер стих, будто тоже слушал.

— Тут не заканчивают, когда ноги не держат. — Старик говорил ровно, без нажима, как объясняют вещь, которая не терпит повторений. — Тут заканчивают, когда я скажу — закончили. Или когда скажет Псарь. Или когда ты сдохнешь. Третьего нет. Кха.

Хвост лежал и дрожал. Всё тело ходило ходуном — мелкая дрожь от которой зубы стучат.