Книга Укротитель Драконов 1, страница 44 – Ярослав Мечников

Я стоял в строю и смотрел.

Знаете, что самое страшное было в этом зрелище? Не послушание — послушание я видел тысячи раз. Собаки слушаются, лошади слушаются, даже кошки, когда хотят. Страшным было то, как он это делал. С какой точностью и автоматизмом. Ни одного лишнего движения, ни секунды задержки, ни тени колебания. Зверь размером с быка, с челюстями, которые могли перекусить бревно, с когтями, оставляющими борозды в камне, лежал перед сгорбленным стариком и держал пасть открытой, потому что старик щёлкнул пальцами.

И при этом он был умён — я это видел в том, как он двигался, как считывал жесты, как распознавал команды до того, как Трещина заканчивал движение. Дрейк начинал ложиться, когда ладонь ещё шла вниз. Начинал раскрывать пасть, когда пальцы ещё складывались для щелчка. Он предугадывал, понимал последовательность, запоминал паттерн, экстраполировал. В моём мире я работал с хищниками двадцать лет, и могу сказать: волки умны, медведи сообразительны, тигр способен решать задачи, которые ставят в тупик собаку. Но это существо было на другом уровне. Дельфины, может быть или выше.

Ум, который работал только на одно: угадать, что от него хотят, чтобы не было больно.

— Крыло, — сказал Трещина, крутанув кистью.

Дрейк расправил левое крыло медленно, с шелестом кожистых перепонок. Развернул на полную ширину, уложил на землю. Перепонка натянулась, и стали видны прожилки, тёмные вены, просвечивающие сквозь кожу. Правое крыло осталось прижатым. Повреждённое, вспомнил я. Неправильно сросшийся сустав.

— Тихо. — Кулак перед грудью.

Дракон и так молчал, но после этого жеста я заметил, что он задержал дыхание на секунду или две. Грудная клетка замерла. Потом вдохнул снова, неслышно, через ноздри, так тихо, что я уловил только по движению чешуйчатых боков.

Он старался дышать тише, чем может. Потому что «Тихо» означало «Тихо», а «Тихо» раньше, видимо, сопровождалось ударом кнута, если не было достаточно тихо.

Я стоял и смотрел, и в груди было то чувство, которое я знал хорошо. Два десятка лет оно приходило каждый раз, когда видел зверя, прошедшего через руки дрессировщиков определённого типа. Чувство, у которого нет хорошего названия — не жалость, жалость снисходительна, не злость, злость требует объекта, а объект тут размазан на сотни лет традиции. Что-то среднее — тяжёлое и плотное, как камень под рёбрами. Узнавание, наверное. Я это уже видел. Видел тигра, который садился по хлопку. Видел медведицу, которая танцевала, потому что помнила раскалённую плиту под лапами. Видел волка, который позволял человеку засовывать руку в пасть, потому что ему выбили все клыки.

Здесь клыки были на месте, но внутри, там где воля, было выбито всё.

Трещина повернулся к строю. Лицо спокойное, рабочее, как у мастера, который показывает ученикам токарный станок.

— Вот что вы должны научиться делать, — сказал он деловым голосом. Кнут покачивался в руке, как указка. — Это, — он кивнул на дрейка, — результат. Несколько недель работы. Иногда месяц, иногда два, зависит от зверя, но результат один. Кха. Дракон слушает голос и жест. Не думает и не решает. Слушает и делает.

Он обвёл взглядом шеренгу. Остановился на нас, новичках.

— Для тех, кто из свежего мяса. Как это работает. — Трещина поднял кнут, показал нам, будто мы его не видели. — Три вещи. Первое: голод. Дикий зверь приходит с воли, где жрал когда хотел. Здесь он жрёт, когда мы скажем и сколько мы скажем. Первую неделю, бывает, не жрёт совсем. Вода только. Через неделю жрёт из рук и благодарен за это.