Книга Укротитель Драконов 2, страница 43 – Ярослав Мечников

Я поднял голову.

На трибунах было тихо. По-настоящему тихо. Такого за всё время на арене не было ни разу. Ни шёпота, ни покашливания, ни скрипа дерева под задами. Сотни людей на трёх ярусах смотрели вниз, на меня, на зверя, на камень в моих руках, и молчали. Нижний ярус, серые рубахи Червей, лица белые, рты закрыты. Средний, кожаные куртки Псарей и Кнутодержателей, неподвижные, с выражением, которое я не мог прочитать на таком расстоянии. Верхний. Пепельник, руки за спиной, лицо каменное. Грохот, один глаз, без движения. Имперцы, тот что с бородкой, подался вперёд, локти на ограждении.

Все смотрели.

Я мог уйти. Камень в руках, дрейк на полу, дверь за спиной. Зверь принял решение. Девяносто три процента и ничего не поменялось. Я мог развернуться, унести камень с собой, и скорее всего ничего бы не случилось.

Стон ещё стоял в ушах — тягучий и низкий, на выдохе. Дыхание, тяжёлое, с присвистом, дыхание существа, которое лежит на холодном мокром камне и тоскует.

Я посмотрел вокруг, на арену. Гладкие стены в четыре метра, потемневшие от крови. Рыжие подпалины от драконьего дыхания. Кровяная канава по периметру с засохшими разводами. Трибуны, факелы, дым. Где-то наверху, в арсенале, на стойках, кнуты из драконьей кожи с железным сердечником. Крюки на кожаных петлях. Намордники с шипами внутрь. А за стенами арены, в загонах, десятки клеток, в каждой зверь с обожжённой мордой и сломанным хвостом, и каждый день кто-нибудь из людей в кожаных куртках входит к ним с длинным шестом и тычет в ноздри, под крыло, в мягкие ткани, пока зверь не перестанет сопротивляться.

А тут лежит тонна живой скалы и грустит, что у неё забрали тёплый камень.

Они не видят. Никто из них. Двести восемьдесят лет кнута и крюка, и никто ни разу не увидел того, что я увидел за десять минут. Потому что не смотрели. Потому что нечем смотреть, когда в руке кнут, глаза видят только одно: подчиняется или нет.

Посмотрел на дрейка — тот лежал, голова на лапах, глаза полуприкрыты. Бока ходили тяжело и часто. Кончик хвоста скрёб камень мелкими, короткими движениями.

Я опустился на колени. Поставил камень на пол перед его мордой — аккуратно, обеими руками, как ставил десять минут назад, в первый раз.

Жёлтый глаз открылся, нашёл меня, затем нашёл камень.

Я разжал пальцы и убрал руки.

Всё. Мысли путались, прыгали, перескакивали, обрывались на полуслове. Я не мог здесь больше быть. Не мог сидеть на этом полу, на этой арене, где через час будут кричать перепуганные мальчишки, и зверь будет рвать, потому что так его научили, потому что его загнали сюда и не оставили выбора. Не мог быть тем, кем они хотели меня видеть. Крюком, Псарём, укротителем с кнутом на поясе или даже без кнута. Мысль, большая, неповоротливая, ворочалась в голове и не помещалась целиком. Эти драконы. Все. Все они. Должны быть отпущены.

Дрейк задышал чаще. Голова качнулась, ноздри раздулись, потянулись к камню. Я увидел, как зрачок расширился, бока заходили ровнее, а кончик хвоста перестал скрести камень.

Я встал. Колени подломились, я покачнулся и выпрямился. Развернулся и пошёл к двери. Быстро. Шаг, ещё, ещё. Мокрый камень хлюпал под ботинками, размотавшаяся обмотка цеплялась за ногу, я споткнулся и не остановился. Пять метров до двери. Четыре. Три.