Онлайн книга «Знахарь 1»
|
[Статус базы данных: 46% (+1.5%)] Текст развернулся перед глазами. Пробелы зияли, но куски между ними стали крупнее — фразы, а не огрызки. «…██████ устал. Никто не ██████ читать. Ни один ██████ в деревне не отличит Полынь от ██████ травы, и когда я ██████, всё ██████ вместе со мной. ██████ записи для тех, кого нет. Лечу людей, которые не ██████, от чего я их ██████. Они ██████ настой и ██████, как от простуды, а я ██████ их от ████ которая ██████ за неделю.» Я опустил пластину на стол. Наро писал не кому-то — он писал себе или ученику, которого у него никогда не было. Жалоба, выцарапанная на коре в темноте, после очередного дня, когда ты сделал свою работу, и никто не заметил. Лечу людей, которые не знают, от чего я их лечу. Сидел и смотрел на золотые строки. За окном скрипели ветви, мерцал зеленоватый свет, внизу стучал топор, и чей-то голос звал козу по имени. Я точно также объяснял пациентам, что такое аневризма печёночной артерии — рисовал схемы на листочках и говорил простыми словами. Они кивали, делали умные лица и шли в палату звонить родственникам: «Доктор сказал, что-то с сосудами». Через час спрашивали медсестру: «А что мне вообще делать будут?» Не злость — никогда не злился. Усталость — та самая, про которую Наро выцарапывал на коре. Я свернул табличку, убрал пластину в стопку прочитанных и потянулся к следующей. Тридцатая — обрывок. Четыре слова. Ничего нового. Тридцать первая — ещё один рецепт, но знакомые обороты. Полпроцента. Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвёртая. Последняя. Хозяйственная запись, обычная, невзрачная. Несколько строк про запасы мха и сроки сушки. Система проглотила её без всякого аппетита. [ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Итоговый отчёт] [Статус базы данных: 46% дешифрован] [Прогресс за сессию: +5%] [Для уверенного чтения ключевой пластины рекомендуется: 50%+] [Доступные источники текстов: ИСЧЕРПАНЫ] Сорок шесть. Четыре процента до порога. Тринадцать пластин за три часа работы и выжато всё, что можно было выжать. Я откинулся на табуретке и уронил руки на колени. Головная боль пульсировала за глазницами ровным, тупым ритмом. Перед глазами мельтешили золотые огрызки — фантомный шлейф от бесконечного сканирования. Пластины кончились — ящик Аскера пуст. Собственные записи Наро пусты. Всё, что старый алхимик оставил после себя, лежало на столе двумя аккуратными стопками: прочитанное и ключевое. Четыре процента. Где их взять? Я поднялся, подошёл к окну и уставился на деревню. Хижины, амбар, частокол. Люди двигались между постройками, занятые ежедневным перемалыванием работы в выживание. Мне нужен текст — не торговые записи мёртвого алхимика, а живые слова, нацарапанные живыми руками на стенах, столбах, притолоках. Любая надпись, любой знак, за который Система сможет зацепиться. Деревня — не библиотека, но люди здесь живут не первое поколение — кто-то что-то писал, подписывал. Нужно спуститься и найти. Я убрал пластины со стола и вышел за дверь. Впервые шёл по деревне, не торопясь к пациенту — не к Тареку, не к Алли, не к Аскеру за документами. Просто шёл и смотрел. Первая хижина от тропы — низкая, приземистая, с дверным проёмом, завешенным куском грубой ткани. На притолоке, прямо над входом, вырезаны два слова — неглубоко, старым ножом, буквы стёртые, потемневшие от копоти. Оберег? Пожелание? Имя? |