Книга Знахарь 1, страница 108 – Павел Шимуро

Пластина легла перед глазами. Мелкие угловатые значки побежали слева направо.

«Лингвистический анализ. Сканирование».

Кодекс Алхимии мигнул золотом и принялся за работу.

Двадцать вторая пластина — перечень трав с пометками. Почерк мелкий, строчки кривые — Наро писал при плохом освещении, скорее всего вечером, при свечении ночных кристаллов. Система стрекотнула, переварила, плюнула полпроцента.

Двадцать третья — ещё один торговый список. Те же обороты, те же числа. Ноль целых три десятых.

Двадцать четвёртая.

Я поднёс кору к глазам, и тупая боль за глазницами, которая набухала весь последний час, ткнула иглой куда-то в основание черепа. Пришлось зажмуриться и переждать. Три секунды, пять.

Каждое сканирование стоило ресурсов, платил мозг. Обычная земная перегрузка: слишком много визуальной информации за слишком короткий срок, как читать контрастный текст в движущемся поезде — укачивает, мутит, давит на виски.

Двадцать четвёртая оказалась другой — не перечень и не торговая запись. Строки длиннее, буквы крупнее, несколько слов перечёркнуты и переписаны выше. Черновик. Наро пробовал что-то на бумаге, прежде чем довести до чистовика.

Рецепт.

Система вгрызлась в текст. Новые глаголы полезли в базу, как вода в сухую губку: «варить», «настаивать», «остудить», «добавить до изменения…», дальше пробел, но Система сама достроила: «…цвета». Три новых названия растений, которых я не встречал ни в запасах Наро, ни в Подлеске. Дозировки, привязанные к каким-то объёмам, которых пока не знал.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 43% дешифрован (+2%)]

Двадцать пятая пластина — второй черновик. Короче, злее. Наро перечёркивал целые строки, вписывая поверх поправки. Некоторые фрагменты были переписаны трижды, каждый раз с другими числами. Старик экспериментировал с пропорциями — искал точку равновесия, при которой настой не превращается в отраву.

Я знал это чувство. Не в алхимии, в хирургии — когда планируешь доступ к артерии и переделываешь разметку на животе пациента пять раз, потому что миллиметр левее — и задеваешь нерв.

[Статус базы данных: 44% (+1%)]

Двадцать шестая — третий черновик. Тот же рецепт, но другая рука. Почерк ровнее, буквы мельче, аккуратнее. Чистовик, который так и не стал пластиной.

[Статус базы данных: 44.5% (+0.5%)]

Прогресс тормозил. Черновики давали новые слова, но их структура повторялась — те же глагольные формы, та же логика перечня. Система насыщалась и требовала чего-то принципиально другого.

Я потёр глаза кулаками и взялся за двадцать седьмую.

Бросовая, хозяйственная. Три строки. Ноль целых две десятых процента.

Двадцать восьмая. То же самое — ноль целых одна.

Двадцать девятая.

Почерк изменился — не торговый аккуратный, не лабораторный мелкий. Буквы стояли неровно, чуть крупнее обычного, с нажимом, который продавливал кору глубже, чем нужно. Так пишут, когда рука напряжена и пальцы сжимают резец сильнее, чем следует.

Текст длинный. Десять строк — больше, чем на любой другой пластине из ящика. Ни чисел, ни перечней, ни рецептурных сокращений. Сплошной текст, плотный, как монолог.

«Сканирование».

Система обрабатывала дольше обычного. Золотые строки формировались кусками, с рваными паузами, с перестройкой уже готовых фрагментов. Новые грамматические конструкции, сложноподчинённые предложения, которых в перечнях и рецептах просто не существовало. Эмоциональная лексика. Слова, которые хозяйственные записи никогда бы не родили.