Книга Знахарь 2, страница 85 – Павел Шимуро

Лёгкая фракция от вчерашней варки ещё держала.

Я сел на кровати, спустил ноги на пол. Холодные доски привычно обожгли ступни. Глаза нашли горшок на полке раньше, чем успел подумать о нём.

Кристалл светил ровно, без мерцания, голубое пятно на потолке не сдвинулось за ночь ни на палец. Кора под минералом влажная, тёплая. Аккумулятор работал.

Подошёл, наклонился.

Два побега стояли прямо — не поникшие, не скрученные от стресса. Листья развёрнуты к свету плоскостью, как ладони, подставленные солнцу. Цвет плотный, насыщенный, без желтизны по краям. Если не считать того, что ещё вчера куст пережил пересадку, выглядел он лучше, чем на Камнях.

И тогда я увидел это.

Правый побег. Пазуха между вторым и третьим листом. Там, где стебель утолщался в узел, из которого росла пара листьев, что-то торчало — крохотное, бледно-зелёное, свёрнутое в плотную спираль, не крупнее ногтя мизинца.

Зачаток листа.

Я выдохнул медленно, через сжатые зубы, чтобы не сорвать ритм дыхания. Не потому что боялся спугнуть, а потому что понимал, что именно это означает.

Растение не просто выжило — оно росло. Четыре процента фотосинтеза — четверть от того, что давали кристаллы на скале. Этого хватило. Корни зацепились за новый грунт, начали тянуть воду и минералы, и куст ответил единственным доступным ему способом — дал новый лист.

Через неделю, может, десять дней, этот зачаток развернётся — превратится в полноценный лист — плотный, зрелый, пригодный для варки. А за ним пойдёт следующий, и следующий.

Конвейер.

Я выпрямился и посмотрел на левый побег. Нижний лист самый старый, самый крупный слегка пожелтел по краю — тонкая полоска, полмиллиметра, но заметная. Хлорофилл уходил, и лист умирал естественной смертью, забирая у растения ресурсы, которые оно могло бы пустить на рост.

Нож лежал на столе. Я взял его, протёр лезвие золой, подержал над углями — не стерилизация в автоклаве, но лучше, чем ничего.

Подвёл лезвие под черешок под углом в сорок пять градусов, косой срез, чтобы не оставлять пенька, в который заберётся гниль. Одно движение. Лист отделился с тихим щелчком и упал мне в ладонь, лёгкий и тёплый.

Я положил его на тряпку. Промокнул срез на стебле каплей смолы, которую оставил на полке ещё вчера, на случай, если понадобится. Смола впиталась в рану, затвердела. Чисто.

Один лист — одна доза. Может, последняя перед тем, как куст даст новый прирост, а может и первая из многих.

Угли в очаге ещё тлели от ночного жара. Я подбросил щепу, раздул, поставил горшок с водой. Пока грелась, размял в пальцах щепотку Мха, последнюю из мешочка, который хранил у кровати — сухой, бурый, крошился легко.

Вода пошла мелкими пузырьками — ещё не кипела, но уже за шестьдесят. Я бросил Мох первым. Привычная последовательность: стабилизатор, потом актив. Десять вдохов. Вода потемнела на полтона, запах у неё кисловатый, землистый.

Лист порвал на три части, чтобы увеличить площадь экстракции. Опустил в горшок. Снял с огня. Накрыл черепком, оставив щель для пара.

Ждал.

Раньше я процеживал через тряпку и пил сразу, залпом, пока горячее. Торопился, потому что каждая минута без лекарства казалась шагом к краю, но сегодня спешить некуда. Пульс держался, голова была ясной, и впервые за две недели мог позволить себе просто смотреть на то, что делаю.