Книга Знахарь 2, страница 97 – Павел Шимуро

Не просто видел. Они были ярче, чем всё остальное, будто кто-то обвёл их тонкой линией, не светящейся, нет — свечения не было, но контрастной. Живой Мох отличался от мёртвой земли так, как отличается пульсирующая артерия на ангиограмме от окружающих тканей. Живое чуть теплее, чуть ярче. Мёртвое же — тусклее, глуше.

Я моргнул. Эффект не ушёл. Переведя взгляд на пятый фрагмент, увидел то же: слизистая плёнка снизу чуть ярче, чем край шляпки. Живое ядро и мёртвая периферия. Границу между ними можно было провести пальцем.

Шестой фрагмент светился ровнее, целиком. Мох пробудился, и каждая клетка работала. Я видел это не глазами, или не только глазами — что-то добавилось к обычному зрению, как добавляется ультрафиолетовый фильтр к камере, показывая то, что невидимо в обычном спектре.

Перевёл взгляд на фундамент. Камни серые, плоские, без разницы в яркости. Мёртвые. Доски крыльца чуть теплее, древесина хранила остаточную витальность, но слабую, угасающую. Земля между фрагментами неоднородная: там, где полил — чуть ярче, там, где сухо — темнее.

Я вытащил руки из грунта и посмотрел на ладони — обычные, грязные. Земля под ногтями, ссадина на большом пальце от ножа. Никакого свечения, никаких спецэффектов. Тело как тело.

Перевёл взгляд обратно на грядку.

Контраст тускнел. Секунда и ризоиды ещё различимы, но уже не так отчётливо. Пять секунд, и границы между живым и мёртвым размываются. Десять и всё вернулось к привычной норме.

Через минуту эффект пропал полностью.

Я сидел неподвижно, прислонившись спиной к фундаменту. Пульс — шестьдесят четыре. Ровный, без экстрасистол. Лёгкая фракция работала — фильтрованная, чистая, на двадцать часов вперёд.

Встал, стряхнул землю с коленей и зашёл в дом.

Горшок на полке. Кристалл светил голубым, ровным. Два побега Тысячелистника стояли прямо, листья развёрнуты к свету. Зачаток на правом побеге раскрылся ещё чуть-чуть, спираль ослабла, и бледный край листовой пластинки стал шире.

Я закрыл дверь, задвинул засов и сел за стол, взяв черепок и палочку.

Обмакнул в сажу. Подержал над табличкой, подбирая слово.

Написал: «Вижу»

Плошка была пуста.

Я провёл пальцем по дну, собрал янтарный налёт, лизнул — горечь слабая, как воспоминание. Вчерашний фильтрат отработал своё — восемнадцать часов чистого ритма, и вот теперь пульс полез вверх. Семьдесят восемь. Виски давило изнутри. Синусовый ритм пока держался, но тело уже знало, что кормушка опустела, и начинало нервничать.

Четыре сухих корня Тысячелистника лежали на столе в ряд. Одиннадцать-четырнадцать процентов эффективности без свежего катализатора. Можно запарить, выжать из них призрак настоя, который продержит ритм часа на три и загрузит печень так, что следующая доза пойдёт ещё хуже. Бессмысленно.

Фляга с тяжёлой фракцией стояла на полке. Я посмотрел на неё и отвернулся. Двадцать минут экстренной реанимации — последний патрон. Сейчас в нём нет никакой нужды.

Зачаток на правом побеге раскрылся ещё, бледная полоска листовой пластинки стала шире, можно различить прожилки.

Два дня без лекарства, потом яма, потом тяжёлая фракция, потом лист.

Я отодвинул корни на край стола, расчистил место и взял двадцать девятую табличку Наро.

Глина тёплого кирпичного оттенка, мягко заглаженная с одного края, исцарапанная стилом с обеих сторон. Знаки шли плотнее, чем на предыдущих пластинах — Наро торопился или экономил материал. Система мигнула на периферии зрения, подсвечивая знакомые корни слов, и я начал читать.