Книга Знахарь 8. Финал, страница 121 – Павел Шимуро

Обнаружен конфликт протокола.

Носитель ввёл коррекцию.

Принято условно.

Створки разошлись медленнее, чем на первых двух ярусах, и за ними воздух пах чуть иначе.

Я переступил порог. Лист-клинок побега на моей левой ладони на секунду распрямился, как если бы он выдохнул.

Фиксация личности: 78 %.

Ярус 4.

До четвёртой двери я шёл долго. Коридор здесь стал шире, и эхо моих шагов отставало от самих шагов на полсекунды, будто звук задерживался, проверяя, кому принадлежит.

Я шёл и чувствовал наверху Лиса.

Его вторичная сеть держала побег на двадцать седьмой частоте. Струна дрожала. Мальчик работал на пределе, каналы его трескались по краям, и через Витальное зрение я мог различить тонкие серебряные трещины, расходящиеся от его ключиц к плечам.

Я послал ему короткий встречный импульс. Благодарность и разрешение отпустить, если будет совсем плохо.

Лис импульс принял. Я почувствовал, как на мгновение трещины остановились, как его дыхание выровнялось, а потом он не отпустил связь.

Это его выбор, и я не имею права его отменять. Я думал это как врач, потому что как человек я бы сейчас рванул наверх, оттолкнул Горта и снял руку мальчика со ствола силой.

Четвёртая дверь стояла на небольшом возвышении. Символ «помоги» горел приглушённо, будто стеснялся собственного смысла. Я приложил ладонь, и створки разошлись без сопротивления, и я понял, что на этом ярусе никто не пытается меня проверить. Здесь меня просто пропускали.

Фиксация личности: 69 %.

Ярус 5.

Коридор изменился.

Стены перестали быть монолитными. Они истончились до прозрачности, и за ними стало видно то, что должно было оставаться невидимым. Я остановился и посмотрел вбок, и впервые за весь спуск у меня дрогнули колени.

За стенами, в толще корней Виридис Максимус, висели фигуры.

Не мёртвые и не живые — свёрнутые в позе зародыша, ладонями к груди, с опущенными головами. Маленькие, в мой рост или чуть больше, но свёрнутые так плотно, что казались ещё меньше. Десятки их я видел с одной стороны коридора, и ещё десятки с другой, и если отвести взгляд и посмотреть глубже в породу, их становилось больше — сотни, может быть, тысячи, уходящие в темноту слоями, как камни в стене.

Предыдущие носители всех эпох. Все те, чьи осколки Семени рассеивались слишком рано или слишком поздно и не находили дороги домой. Они остались висеть между, ждали, и ожидание это было старше любых человеческих понятий о терпении.

Один из них поднял голову, когда я проходил мимо.

Я присмотрелся через стену. Лицо было сморщенное, тёмное, с седой бородой и носом, сломанным когда-то давно и сросшимся криво. Я знал это лицо. Я видел его на портрете, который висел в моей мастерской до того, как я снял его и убрал на полку, потому что смотреть в глаза предшественнику каждый вечер было неловко.

Старый Наро.

Алхимик, чей дом я унаследовал, чьи записки я разбирал по вечерам, чьи инструменты я держал в руках каждый день. Он смотрел на меня через прозрачную стену из другого коридора, и на его лице была не радость и не удивление, а то спокойное узнавание, с каким встречают соседа, которого давно ждали к ужину.

Его губы шевельнулись. Звука не было, но я различил по артикуляции:

— Долго же ты шёл, сосед.

Я остановился. Лист-клинок побега в моей левой руке чуть повернулся в сторону Наро, приветствуя.