Книга Трупы Большого театра, страница 27 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Не понимаю.

— Ну, одни мужчины любят женщин, а другие — мужчин.

— А-а...

— Ну да.

— А как вы предполагаете, кто займет место Скромного?

— Или я, или Царедворский. А может быть, еще кто-нибудь. Ведь существуют Попечительский совет, Кремль, Союз театральных деятелей. Есть кому заниматься Большим театром. А Царедворский вам ничего не говорил?

— Что вы имеете в виду?

— Вы же «Снегурочку» слушали? —Да.

— Молочкову заметили?

— Конечно. Она Весну танцевала.

— И вы находите это естественным?

— Что именно?

— То, что Молочкова танцует Весну.

Степанов припомнил свой разговор с Машей в фойе.

— Представьте себе, я знаю, что обычно Весна не танцует, а поет.

— Мало того. Весна обязательно должна петь. Она ведь общается психологически то с Морозом, то со Снегурочкой.

— Но почему же все-таки на роль Весны утвердили балерину Молочкову, а не какую-нибудь певицу?

— Это все Царедворский, а на Царедворского надавил Скромный. А Скромному приказал сами знаете кто. — Грибаков выразительно посмотрел в окно, из которого виден был Кремль.

— А как Томская отнеслась к такому назначению?

— Она была решительно против. Я ее поддерживал. Галина хотела, чтобы партию Весны исполнила Величаева. Но ведь Величаева подменяла на многих спектаклях Томскую, и все чаще и чаще. Значит, Весну она петь не могла никак. Тут еще и Тимошенков вмешался, возражал Скромному. Ну и в итоге что вышло? Сами видели. Снегурочка старше своей матери Весны, а Весна немая. Полный абсурд.

Интересный разговор прервался, потому что в кабинет вошел один из криминалистов. Степанов отошел с ним в угол комнаты, началась тихая беседа.

— Короче, так, — шептал криминалист, — на площадке лесов, откуда на Скромного упала балка, обнаружились ясные следы грубых мужских ботинок. Вот, прошу. — Он протянул Степанову бумажный листок с рисунком подошвы. Отпечатки пальцев рук обнаружены не были. Вероятно, преступник действовал в перчатках. И еще. Неприятная новость. Скромный скончался по дороге в больницу. До реанимации не довезли. — Криминалист вздохнул.

— Хорошо, можете идти, — Степанов простился с коллегой.

Грибаков смотрел задумчиво. Степанов вернулся за стол. Разговор продолжился.

— Но как же публика? Неужели никто не замечал, что Весна танцует вместо того, чтобы петь?

— Да ну! Публика — дура. Она думает, так и надо. Но мы-то понимаем.

— И все-таки почему Молочкова получила эту роль?

Грибаков мялся, смущался, затем все-таки воскликнул:

— Сафьянов! Вот потому-то Томская и ненавидела Молочкову. Вера Молочкова обещала ее отравить. Да что там! И Грушева туда же. Каждая хочет, чтобы Сафьянов покровительствовал именно ей и никому другому.

Степанову очень хотелось спросить, есть ли в театре честные женщины, такие, например, как его Маша. Сын Николай частенько упрекал отца в старомодности, утверждал, что теперь самое главное в жизни — деньги. Но театр... Так хочется, чтобы искусство было чистым! Степанов покосился на Грибакова. Трудно было себе представить, чтобы этот тучный человек бегал по строительным лесам, хотя он открыто и декларирует свою ненависть к театральному руководству. Внезапно зазвонил телефон. Степанов снял трубку, услышал голос начальника:

— Как дела, Вася?

— Продвигаюсь. — Степанов прикрыл трубку ладонью, кивнул Грибакову, показывая, что тот может идти. Когда Грибаков вышел, Степанов продолжил разговор: — Вот, народ опрашиваю.