Книга Трупы Большого театра, страница 28 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Ты мне в Управлении позарез нужен.

— Даниил Евгеньевич, еще двоих осталось допросить.

— Кого?

— Певицу Грушеву и балерину Молочкову.

— Да ну их.

— Но они давно ждут.

— А я тебе говорю: отпусти их. Отпусти и приезжай немедленно.

Степанов вышел в коридор. Молочкова и Грушева присели на подоконник.

— Девушки, вы можете быть свободны.

Молочкова раздосадованно фыркнула.

Грушева ушла молча. Теперь Степанов заметил, что певица не отличалась красотой, у нее было остренькое мышиное личико и маленькие пронзительные глазки. Царедворский и Грибаков ждали следователя внизу. Оба показались Степанову мрачными.

«Поссорились, что ли?» — подумалось следователю. Они вполне могли теперь поссориться. Ведь каждый из них получил шанс сделаться в самом ближайшем будущем директором Большого театра. Царедворский и Грибаков кинулись к Степанову. Оба хотели поговорить со следователем конфиденциально. Степанов направился к своей машине. Царедворский зашагал рядом.

— А вы знаете, что муж Томской приходил в тот вечер в театр?

— Вы сами его видели?

— Да.

— И что же он делал?

— Я видел его в антракте. Он пил коньяк в буфете бельэтажа.

Несмотря на строгий приказ Даниила Евгеньевича, Степанов поехал сначала не на Петровку, а в поликлинику. Он узнал фамилию помощника Грубера — Книгин. Может быть, зря не поговорил с ним? Но ничего, пусть Книгин помается, пусть подумает, будто следователю он неинтересен. Потом откровеннее будет. Возле здания Новой сцены Степанову попался Мизгирь — Тимошенков.

— Ну вот, — Тимошенков натянуто улыбнулся. — А я как раз к вам шел.

— Мы еще успеем поговорить. Разве у вас что-то экстренное?

— Бывший муж Томской...

— Знаю. В тот вечер он был в театре.

— Откуда вы знаете?

— Простите, но вопросы обычно задает следователь. — Степанов нервничал и досадовал на Даниила Евгеньевича, который так не вовремя прервал допрос.

Внезапно Степанов резко бросил Тимошенкову: — Покажите ваши подошвы.

— Что?!

— Подошвы ваших ботинок.

Картина была забавная. Двое солидных мужчин рассматривают подошву ботинка. Причем один из них балансирует на одной ноге, с которой этот ботинок снят. Тимошенков злился. Степанов досадовал. Конечно же, подошва ботинка Тимошенкова совершенно не походила на следы, обнаруженные на строительных лесах. Степанов отдал ботинок Тимошенкову и сердито вертел перед глазами бумажный листок.

— Можно? — Мизгирь потянулся за листком. Степанов не стал прятать улику. — Это театральная обувь.

— То есть? Что такое «театральная обувь»?

— Это обувь для сцены, для танцев. Видите, какой рисунок подошвы? Грубый, как хирургическая шина.

— А чем все-таки отличается такая обувь?

— В такой обуви топать удобно. Например, в испанских танцах.

— А в «Снегурочке» топают? Я что-то не припомню.

— Нет, в «Снегурочке» не топают. Топают в других операх, в «Кармен», в «Навуходоносоре», в «Набукко». Вот выходит фараон, и воины притоптывают в такт музыке.

— Хорошо. Это, конечно же, не ваша обувь.

— Конечно. Это и размер не мой. У меня стопа крупнее. Но все равно это обувь танцора кордебалета.

Мизгирь бросил быстрый взгляд на туфли Степанова. Зимняя обувь следователя не отличалась особенной добротностью.

Теперь Степанов мог ехать в Управление. Ведь ни Книгина, ни Грубера он в поликлинике не застал. Один уже ушел, а другой так и не появлялся, известив телефонным звонком, что плохо себя чувствует.