Книга Трупы Большого театра, страница 30 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Ну вышли. Покурить. Или в туалет.

— Все разом?

— Ой, Машка, оставь меня в покое.

— Что, плохо? — Маша не отставала и правильно делала, потому что Степанову хотелось выговориться.

— Да тут мне контролера навязали.

— И кого?

— Андрея Битнева.

— Он славный.

И вдруг Степанова осенило. Ведь Битнев вел дело Овчинникова. Может быть, назначение Битнева — своего рода знак, поданный Овчинникову?

— А помнишь, ты говорила, что Весна в «Снегурочке» должна петь, а не танцевать?

— Помню.

— Ну, так ты была права.

Маша дружески рассмеялась. Ее очень беспокоило, имеют ли они моральное право дать пекинесу Томской новую кличку. А вдруг хозяйка еще найдется? Маше не очень нравилась кличка Чумарик. За эти дни она уже успела привязаться к ласковому песику. Но на семейном совете решили все же кличку пока не менять.

За чаем Степанов беседовал с сыном. Прежде, когда Николай еще учился в школе, они говорили в основном о его успеваемости, но теперь сын уже студент, теперь они могут рассуждать на равных.

— Знаешь, меня тут недавно осматривали, горло смотрели, и ларингоскоп оказался неисправен, наконечник упал на пол, — поделился Степанов.

— Тебе повезло, — будущий медик отхлебнул из чашки. — Ларингоскоп мог и на связки упасть. Вот тогда бы тебе не поздоровилось. Но где же это тебе такой врач-недотепа попался?

— В бывшем Четвертом управлении.

— Понятно. Там одни блатные работают. Они учились плохо. А вообще-то наконечник этот может прямо в трахею укатиться. Тогда придется экстренную трахеотомию делать. Тоже не большое удовольствие. Врачи твоего Четвертого управления с этим не справились бы. Тут решительность нужна и набитая рука. Нам на лекции рассказывали, как одному парню инородное тело закупорило дыхательное горло. Так его отец, врач, сразу вскрыл горло ножницами, я не помню, маникюрными или для шитья, и потом растянул дырку пальцами и держал, чтобы сын дышал, пока «неотложка» не приехала. А вообще-то для таких операций нужны специальные инструменты.

— Я бы так с тобой не смог, — Степанов грустно вздохнул. И вдруг он вспомнил: на шее Величаевой блестели крупные бусы!

Вечером Степанов хотел просмотреть кассеты, которые отдал ему Даниил Евгеньевич. Но изображение было стерто. Впрочем, в одном месте мелькнул микро-план. Значит, кто-то выполнил порученную ему работу не слишком тщательно. Степанов поставил магнитофон на «стоп». Так и есть: какие-то люди волокут по полу куль. Вполне возможно предположить, что в мешке — труп.

Антон лежал на платформе. Вокруг теснились люди, спрашивали, что с ним, не вызвать ли «Скорую», помогали ему подняться. Он дрожал от страха. Ему казалось, что его толкнули нарочно. Встав на ноги, он осторожно щупал карманы.

— Нет, не надо «Скорую». Со мной все в порядке.

Сердобольные пассажиры разошлись. Загудела очередная электричка. Антон провел ладонью по штанинам. Полы пальто и брюки пахли теперь отвратительно. Его толкнул бомж. Антон вдруг понял, что нет мобильника. Неужели вытащили? А может быть, забыл где-нибудь. Где? Он припомнил, что после того, как выстрелил в мать, никому ведь не звонил, К отцу приехал без предварительного звонка. Но когда же исчез мобильник? И Антону никто не звонил. Антона Томского воспитывала властная мать, слабовольный отец почти не общался с сыном. Поэтому юноша вырос неуверенным, нервным. И теперь ему вдруг казалось, что он и не приходил вчера в театр, и не стрелял в мать... В сущности, он хотел вытеснить из своего сознания память о случившемся. Но все-таки... А что, если телефон остался в театре? А в телефоне — записная книжка. И сразу станет ясно, чей это телефон.