Книга Трупы Большого театра, страница 47 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Экспериментировать будем в следующий раз. Теперь я тороплюсь в посольство. — Он нажал на кнопку в стене. Дверь отворилась, вошел охранник. — Проводи, Игорь.

Теперь Антон должен был уйти. Другого выхода не было. Антон шагал нарочно медленно и успел расслышать капризный голос Молочковой:

— Хочу еще пирожных, — она разыгрывала маленькую девочку.

— Ты их получишь, если откажешься от своих штучек.

— Что ты имеешь в виду, Миша?

— Ты сама прекрасно понимаешь, дорогая.

— Хорошо, папочка.

Почему-то Антон догадался, что Сафьянов никуда сейчас не поедет, а просто-напросто усядется вместе с Молочковой и Грушевой за столик в кухне.

Степанов посмотрел на мертвое лицо.

— Нет, это не Антон. Я обознался.

— Галлюцинации от усталости на работе, — неуклюже пошутил Битнев, который уже успел доложить о случившемся по мобильному Даниилу Евгеньевичу.

Николай, стоявший рядом с отцом, тоже всмотрелся в лицо погибшего. Оно было искажено предсмертными судорогами.

— Но это же Юрка, Юрка! — внезапно вскрикнул Коля.

— Какой еще Юрка? — раздраженно спросил Андрей Алексеевич.

— Товарищ моего сына, сокурсник, — ответил Степанов, побледнев.

Николай сбивчиво говорил, глотая слезы:

— Он за мной в театр увязался. На спор. Из чисто спортивного интереса. Пройду, мол, без билета и усядусь на любое свободное место. Вот и прошел.

Тут Степанов заметил в ложе круглый столик, на котором стояла бутылка минеральной воды, а рядом — тарелка с пирожными. Один из эклеров был надкушен.

— Что это? — спросил Степанов.

В ложу вбежали дрожащие женщины, администраторша и билетерша, та самая, которая якобы видела привидение.

— Это для Михаила Михайловича, — бормотала администраторша, — мы всегда ставим. Он любит эклеры и миндальные.

— Значит, Сафьянов должен был сидеть в этой ложе? — Степанов строго посмотрел на растерянную администраторшу.

— Да, но он не приехал. Может быть, позвать буфетчицу, которая пирожные отпускала?

Андрей Алексеевич наклонился низко к пирожным, едва не уткнувшись в тарелку носом:

— Эге! Миндалем пахнет. Похоже на синильную кислоту.

Степанов, отвернувшись, рассматривал зал и сцену. Оперное действо продолжалось. Он заметил Овчинникова и его Амалию, потом — довольную Машу. Никто в зале не подозревал о происшедшей трагедии. Никто не обращал внимания на директорскую ложу. Грушева пела партию Купавы.

Внезапно в ложу вошел Царедворский. Он уже обо всем знал.

— Надо немедленно убрать труп, — принялся распоряжаться он. — Это просто какой-то рок!

— Нет, ничего нельзя трогать до приезда следственной бригады, — осадил его Битнев.

Царедворский закивал, растерянно и покорно.

— Эх, Юрка, Юрка, — вздыхал Степанов. И, повернувшись к сыну, проговорил нравоучительно: — Никогда не бери того, что тебе не положено.

Спектакль так и не был прерван. В директорской ложе задернули занавески. Прибывшие криминалисты пробрались в ложу осторожно и передвигались пригнувшись. Нежная музыка Римского-Корсакова звучала раздражающе.

Публика так ничего и не заметила до самого окончания спектакля. Раздались финальные аплодисменты. Величаеву многократно вызывали. Степанову показалось, что она имеет больший успех, нежели Томская в прошлое его посещение Большого. Аплодировали и Молочковой и Грушевой. Последнюю принимали как восходящую звезду. Из мужчин-певцов больше всего аплодисментов снискал Тимошенков — Мизгирь.