Книга Трупы Большого театра, страница 68 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Степанов не отличил бы Лемешева от Шаляпина, но на всякий случай сделал вид, будто все понимает.

— Вы танцевали в кордебалете? — спросил Василий Никитич, чувствуя себя серьезным театроведом.

Оказалось, что он попал в самую точку. Пожилая дама начала говорить о своей любви к театру, о том, как трудно жить без привычной театральной атмосферы:

— Мы были готовы работать здесь кем угодно, билетершей — так билетершей, охранником — так охранником.

— Ну, охранник — должность опасная, — проронил Битнев.

— Да вот, так оказалось, — она вынула из кармана носовой платок и вытерла глаза.

Степанову показалось, что в коридоре раздались чьи-то шаги.

— Кто там ходит в коридоре? — спросил он непринужденно, однако на самом деле насторожился.

Битнев поставил на стол недопитую пиалу.

— Некому здесь ходить, — заметила билетерша.

Степанов выглянул в коридор, но никого не заметил. Но ведь действительно расслышал шаги, да и чья-то тень, кажется, мелькнула и даже, кажется, отразилась в зеркале, стоящем на комоде. Степанов вернулся за стол.

— Ну что? — спросил Битнев.

— Ничего нет, — ответил Василий Никитич.

Они снова принялись за чай.

Битнев заметил опять же на комоде проржавевший рыболовный крючок. Заядлый рыболов, Андрей Алексеевич взял крючок и принялся ощупывать и вертеть, пытаясь угадать, для ловли какой рыбы крючок предназначен.

— Мой муж с Сахалина эту штуку привез, — сказала билетерша.

— И для какой же это рыбы?

— Не помню. Кажется, для тунца. А хотите посмотреть катакомбы? — вдруг оживилась она.

— У вас тут катакомбы есть? — удивился Битнев.

— Это мы подземный ход так называем. Подземный ход в Кремль. По приказу самого Сталина был сделан. Вождь любил искусство. Ага. Вот и ключ. Так что же, хотите посмотреть?

— Пожалуй, — заметил Битнев.

— Тогда договоритесь с Царедворским — и пожалуйста! Говорят, если в катакомбы идти, надо сначала ФСО в известность поставить.

Андрей Алексеевич перевел разговор на другую тему, спросив у билетерши:

— Вы остаетесь работать в театре?

— Конечно. Что мне делать дома. Тоска одной.

— Неприятная история вышла с вашим мужем. Жаль.

— Да что уж теперь говорить. Я вот что вам скажу: покойный Скромный был дурной человек. Нас, простых служителей, обижал, а перед начальством всех мастей заискивал.

— Я все-таки полагаю, что вас не оставят в Большом, — заметил Битнев.

— Наверно, — глаза билетерши недобро блеснули. — Но я вам еще вот что должна сказать: я несколько дней тому назад видела в театре сына покойной Томской.

— Да? И чем же он здесь занимался?

— Прятался, не пойму от кого. У нас ведь ремонт. И не только я его приметила. Он под маляра маскировался...

— А точно не помните, когда это было? — хотел уточнить Степанов.

— Когда на Скромного балка упала. Да, кажется, тогда.

Но тут в коридоре послышался явственный шум. Поперхнувшись чаем, Степанов снова кинулся в коридор. Теперь он услышал голос, обрывок фразы. Перепрыгивая через три ступеньки, он бросился в фойе. Нет, тихо. Значит, он бежал не в том направлении? Хрустнуло разбитое стекло. Подбежал Битнев.

— Погоди, — остановил его Степанов. — Я уверен: это в уборной Томской. Я уже слышал нечто подобное.

Они рванулись к уборной покойной солистки. Так и есть: разорванная бумажка трепетала на сквозняке. Степанов забыл, что в таком виде бумага пребывает уже не первый день. Теперь следователю казалось, что бумажку разорвали только что. Он влетел в комнату.