Книга Трупы Большого театра, страница 71 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Ужин прошел в неловком молчании. Сын как будто что-то хотел сказать отцу, но не решался. Степанова нервировали отчаянные взгляды, которые Коля то и дело бросал на него. После еды он сам отозвал сына в коридор:

— Говори, что там у тебя стряслось?

— Я скажу, только пойдем ко мне.

Они вошли в комнату Николая и плотно прикрыли за собой дверь. Собравшись с духом, сын спросил в свою очередь:

— Пап, ты уже догадался?

— О чем я должен догадаться? — Степанов искренне недоумевал. Сейчас ему хотелось посмотреть очередную трансляцию хоккейного матча. Он не думал, что сын сообщит ему что-нибудь интересное.

Николай подошел к отцу совсем близко, наклонился к его уху и прошептал:

— Певица Томская жива.

Удивленный Степанов невольно опустился в кресло, мягко освещенное светом торшерной лампы.

— То есть как это жива? — Но он уже и сам понимал, что сын всего лишь прямым текстом озвучил смутные подозрения.

— Ну, предположим, жива...

— А похоронили не ее.

— Кого же?

— Ну, ту тетку, которая на соседней кровати лежала.

— Ты уверен?

— Да.

— Почему?

— Потому что мы с Юркой все это устроили.

— Таблички поменяли?

— Нет, кровати. Они же на колесиках.

— Зачем? Глупо.

— Да мы пошутить хотели. Юрка говорит: «Давай проверим, заметит твой отец подмену или нет, то есть настоящий он следователь или липовый».

— Кто липовый следователь? Я?

— Да нет, ты не думай.

— Хорошенькие шуточки. За такие шуточки надо из института исключать.

— Прости. Я ведь и на похороны приходил. Тайком. Смотрю, у тетки кольца обручального нет.

— Предположим, кольцо украли.

— Тогда бы след на пальце остался. Нет, не ту похоронили. А тут еще это горе с Юркой. Вот я тебе во всем признался, и мне легче стало.

Василий Никитич нервно расхаживал по комнате. Больше всего ему хотелось сейчас разбить компьютер, который он сам же и подарил сыну.

— Ты понимаешь, что вы наделали? Вы обманули общественное мнение. Галина Томская была знаменитой певицей, имела государственные награды. Вот что теперь делать? Что мне с тобой делать? Заявить на тебя в милицию? На родного сына?

В дверь тихонько поскребся пекинес. Затем раздался голос Маши:

— Что у вас там, мальчики? Секретничаете?

— Ничего, мама. Отдыхай, — откликнулся Николай.

Маша, ничего не ответив, отошла от двери вместе с собачкой.

— Ты почему матери грубишь? — сердито спросил Степанов.

— Извини. Но нельзя ведь, чтобы она узнала.

Конечно, сын был прав. Степанов тяжело поднялся с кресла.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

— А что? То есть я понимаю, но...

— Ничего ты не понимаешь. Из-за этой вашей дурацкой шутки Юрку убили, а теперь твоя очередь!

Томская медленно приходила в себя.

Сначала она не могла понять, где же она находится. Но постепенно до нее дошло, что это больничная палата. Сквозь тонкий пододеяльник колкое шерстяное одеяло щекотало подбородок. Галина скосила глаза. Соседнюю кровать занимала женщина одинаковой с ней комплекции. Обе койки отражались в зеркале, укрепленном над белой раковиной. Могло показаться, что в палате лежат не две, а четыре больные.

Галина поняла, что лицо ее забинтовано. Ну что ж, все правильно. Она в больнице, капельницу ей поставили, рядом какую-то бабу положили, а Галинино лицо забинтовали, чтоб никто не мог разглядеть.