Книга Бремя власти IV, страница 48 – Иван Ладыгин

Я кивнул и отступил вглубь цитадели. Найдя относительно тихое место, я снова сел в позу лотоса. Но на этот раз я сосредоточился на другом.

Я рассылал тихий, ментальный приказ, пронизывающий камень стен, доходящий до каждого члена моей команды: «Всем бодрствовать. Не спать. Держаться вместе. Петь песни. Рассказывать истории. Делиться едой. Вспоминать хорошее. Кто уснет — того съест тоска. Держитесь. Это приказ».

А затем я начал делать то, что делал бессчетное количество раз в своей прошлой жизни. Я создавал щит. Ментальный. Психический. От меня во все стороны потянулось слабое, но невероятно устойчивое золотое сияние. Невидимое для глаза, но ощутимое для души. Оно окутало моих людей, как незримый купол, ограждая их волю от ядовитых щупалец твари извне. Держать его стоило мне колоссальных усилий. Каждая секунда была похожа на удержание над головой горы. Но я держал.

* * *

Тронный зал цитадели казался холодным и мрачным. Факелы чадили, тени плясали на стенах. Охотники, получившие странный ментальный приказ, пытались его выполнить. Но это было похоже на попытку устроить бал в проруби.

Васька и Вадим сиплыми, срывающимися голосами затянули похабную охотничью песню. Звук был жалким и неуверенным, он терялся в гнетущей тишине зала и поглощался воем ветра снаружи. Мухтарыч, бледный как смерть, пытался рассказывать небылицы о былой охоте, но слова путались, а в глазах читался животный страх. Люди вздрагивали от каждого шороха, вглядывались в каждый угол, за пределами круга света им мерещились движения.

Валерия же оказалась сильнее всего этого. Она молча достала свои револьверы — верных и проверенных друзей. Затем села на ящик и начала разбирать их. Ее движения были выверенными, медитативными, идеально точными. Щелчок извлеченного барабана, скрежет чистящего штока, мягкий хлопок вставляемой на место пружины. Этот простой, доведенный до автоматизма ритуал был ее якорем. И он стал якорем для других.

Мужчины замолкли, наблюдая за ней, и их собственное дыхание понемногу стало выравниваться. Ее спокойствие было лучшим ответом на психическую атаку извне. Она была воином. И она не боялась.

В углу, отвернувшись ото всех, сидел Песец. Он смотрел на потрепанную фотографию в медальоне — свою покойную «жену». Его горе, его тоска были лакомым, жирным куском для сущности за стенами. Я чувствовал, как ее щупальца тянутся к нему, пытаясь разбередить рану, превратить скорбь в безумие. Но я видел и другое. Он сжимал кулаки так, что кости трещали. Его скорбь не растекалась в отчаяние. Она кристаллизовалась. Превращалась в холодную, железную, негнущуюся решимость. В жажду мести. Он сам становился несъедобным для этой твари. Его боль стала для него броней.

* * *

Рассвет застал цитадель в том же свинцовом, безнадежном свете. Дождь прекратился, но небо по-прежнему было лишено красок.

Я с трудом разомкнул пальцы, прекратив поддерживать ментальный щит. Это далось мне невероятно трудно. Я чувствовал себя так, будто протащил на себе весь дворец от Питера до Сибири. Каждое движение было пыткой.

Из тронного зала потихоньку, оглядываясь, стали выползать охотники. Они выглядели помятыми, невыспавшимися, но живыми. В их глазах читалась усталость, но не безумие. Никто не сошел с ума. Никто не бросился на других. Никто не наложил на себя руки.