Книга Варяг II, страница 88 – Иван Ладыгин

— Не разучился и не растерял, Торгрим, — рассмеялся я, хлопая его по плечу, такому же твердому, как наковальня. — Жив, здоров, хоть и не без царапин. И готов работать. Есть у меня кое-какие новые мысли по поводу печей… Рад видеть вас, друзья. Искренне рад!

Их теплое и простое приветствие было лучшим бальзамом на мою израненную душу.

Но мое сердце, мое нутро искало другое. Искало ЕЁ.

В толпе, чуть поодаль, под сенью большого вяза, стояла Астрид. Рыжеволосая, как осенний лист и пламя в очаге. Ее ясные бездонно-голубые глаза, усыпанные россыпью золотистых веснушек, были прикованы ко мне. Изящные, но волевые черты лица были напряжены. В них читалась и тоска от долгой разлуки, и тревога, и та самая надежда, что не дает умереть даже в самую темную ночь. Огненная прядь ее волос, как всегда, непокорно выбивалась из-под незатейливой прически.

Недолго думая, я прошел сквозь толпу, не видя никого, кроме нее. Все эти условности, все эти взгляды — одобрительные, осуждающие, завистливые — мне было плевать. Я прошел через рабство и унижения, через адские бои и подлые покушения, через политические интриги и предательства. Я убивал и спасал, терял друзей и приобретал врагов. Я доказал всем в этом мире а, главное, самому себе, что достоин ее. Достоин любви. Достоин своего дома.

Я подошел к ней, и время замедлило свой бег. Весь шум Буянборга — крики чаек, смех детей, гул голосов — отступил, утонув в оглушительной тишине моего сердца. Она стояла неподвижно, словно изваяние богини Фрейи, воплощение той самой жизни, за которую я сражался. Ни шага навстречу. Ни шага назад. Просто ждала.

Мои грубые руки, покрытые ожогами от кузни, шрамами от клинков и мозолями от весел, поднялись, чтобы коснуться ее лица. Я боялся осквернить эту нежность своей варварской силой. Но когда мои пальцы коснулись ее кожи, прохладной и гладкой, как речной жемчуг, она не вздрогнула. Не отпрянула. Не смутилась и не опустила своих бездонных глаз, в которых я тонул с самого первого дня нашей встречи.

В ее взгляде таилась бездна понимания и тихая, всепоглощающая радость, что сияла таким ослепительным светом, будто само солнце решило поселиться в ее зрачках. Этот свет сжигал всю мою усталость, всю горечь, всю налипшую на душу грязь сражений.

Скальды наверняка потом скажут, что это был поцелуй воина, который наконец-то смог сложить у ног возлюбленной не трофеи и скальпы, а свое израненное, но все еще горячее сердце. Это был поцелуй человека, который видел смерть и потому жаждал жизни — жизни с ней.

Я целовал ее крепко и уверенно, словно бросал вызов самой судьбе. Да так оно и было! Я вложил в это прикосновение всю тоску долгих ночей вдали от дома, всю ярость к тем, кто пытался нас разлучить, всю нежность, на которую только была способна моя огрубевшая душа. Вся моя сложная, многогранная, выстраданная любовь обрела форму в этом единственном поцелуе.

Я целовал ее в губы — открыто, без стыда и сомнений. Перед лицом всего Буянборга. Перед друзьями, чьи улыбки стали мне благословением, и перед недругами, чье осуждение было мне теперь столь же неважно, как шепот травы под луной. В этот миг существовали только она, я и нерушимая правда нашего чувства, сияющего ярче любого созвездия.

Мы оторвались друг от друга, запыхавшиеся, с пылающими щеками. Ее лицо было алым, но глаза смеялись, сияли такой радостью, что у меня сердце перевернулось в груди.