Книга Утопающий во лжи 16, страница 109 – Лев Жуковский

Вот только эмоции этого риклоша, дрожащие нити его страха, тянущиеся через все тридцать вариантов реальности, подсказывали мне нечто весьма недоброе. Подсказывали, что он может попытаться, в банальной и бессмысленной попытке спастись и угробить нас обоих. Утянуть на дно вместе с собой. И появившееся предчувствие опасности, подтверждало это отчётливо. Опасность конкретно для моей жизни. Как же неудачно сыграло имя Лорда Афета, неожиданно неудачно для меня.

И всё же… При том, что я мог сбежать, эту возможность я ощущал ясно, тут скорее боролись моя алчность с вероятностями ничтожного отступления. Отступления, не приносящего мне ничего полезного из скоплений, из мириадов возможностей, что разворачивались сейчас перед моим внутренним взором подобно разрастающемуся пожару.

Алчность побеждала. Алчность всегда побеждает…

— Не произноси его имя, глупец! — с лёгкой, почти ласковой усмешкой произнёс я, поднимая руку. Из ничего, из самого вещества Бездны, из переплетения света и стынущей пустоты соткалась ледяная паутина, насыщенная белым сиянием, и из этой паутины родился грандиозный трон. Льдистый, сверкающий, словно вырезанный из сердца погибшей звезды, он вырос позади меня с тихим треском, будто треск ломающихся костей в ночи. — Ты же не хочешь, чтобы он услышал его и нашёл тебя? В этом случае ты даже не успеешь толком извиниться передо мной.

Я опустился на трон неторопливо, с величавостью того, кому принадлежит сама вечность. Алая чешуя моя засверкала в холодном свете ледяных граней, отражаясь тысячами кровавых бликов, и тридцать вариантов реальности увидели одно и то же, древнего Бога, восседающего напротив дрожащего чародея, и в каждой из этих реальностей старый риклош вздрогнул одинаково, до самой древесной своей сердцевины…

Иллюстрация. Величие доброго Бога.

Стоило этому надменному гордецу, этому древесному отродью, возомнившему себя ровней богам, осознать, что я не являюсь Лордом Афетом, тем самым, чьё имя в Бездне произносят шёпотом, словно проклятие, готовое сорваться с уст и обернуться карой, стоило ему поверить моим словам, как из его одеревеневшей глотки сами собой полились признания. Он, казалось, и сам не заметил, как его собственное имя соскользнуло с растрескавшихся губ. Впрочем, мне это имя уже было не столь необходимо, я отыскал способ выведать его, не прибегая даже к навыку Идентификации.

Но беседу я повёл иначе. Я отыгрывал роль могучего титана Ирч'Ина, древнего Лорда демонов, чей лик некогда заставлял трепетать даже звёзды в своих холодных колыбелях. Хотя, отыгрывал ли? Быть может, в этот миг, восседая на ледяном троне, разраставшемся подо мной во всех ветвях вероятности, я и впрямь уже был им. Память павшего бога Вариш'Дааш, въевшаяся в моё естество, нашёптывала мне жесты, интонации, манеру речи. Я говорил, и каждое слово падало во мрак чужого осколка тяжёлым молотом, дробя гордыню мага риклоша, словно тонкий лёд под пятой огромного тролля.

Так вот, Фрахот Шатоли оказался риклошем сговорчивым, насколько вообще может быть сговорчиво это древесное племя, эти псевдодеревья, чьи души зреют в недрах коры огромного древа столетиями, а помыслы извиваются корнями, прорастающими сквозь камень и плоть. Странности у него, разумеется, имелись, куда же без них в столь древнем и противоестественном создании. Он то застывал, обращая пустой взгляд в дальний угол своего гниющего царства, то вдруг оживлялся, и тогда трещины на его лике расходились в подобии ухмылки, обнажая мягкую, влажную мякоть внутри.