Онлайн книга «Прибавление семейства»
|
— Да? И как он назывался? Кто автор? Ирина нахмурилась: — Автора я точно не помню. Какое-то простое имя, то ли Николай Петров, то ли Петр Иванов. В любом случае не настоящее, сами понимаете. А назывался… А! Вспомнила! «Есть в мире сердце, где живу я»! Такое вот заглавие. Там сюжет был почти в точности такой, как вы рассказали, только романтики побольше. Когда я читала, мне показалось, что это в какой-то степени вольное продолжение «Дубровского». Только у Пушкина князь Верейский сластолюбивый старый бездельник, а в том романе герой был благородный человек. — Тогда уж скорее «Евгения Онегина». — Ну да, точно. Слушайте, так увлекательно было написано… — Могу себе представить. Володя завозился на руках у Гортензии Андреевны, устраиваясь поудобнее. Иногда Ирина немножко ревновала его к старушке. — Я прямо плакала, а первый муж надо мной потешался. Видите ли, я такая тупая, что не в силах одолеть великий «Архипелаг Гулаг», зато ручьем проливаю слезы над сопливым бульварным романом, где сталинские репрессии показаны недостоверно и только для антуража. Гортензия Андреевна поджала губы: — При всем уважении, Ира, «Архипелаг» тоже не эталон исторической точности. — Так именно! Но речь не об этом. Я к тому, что ходил по рукам такой роман, а может, и сейчас ходит, книга-то дико интересная. Возможно, она когда-то попала к сестре Горбатенко… — И что, Ирочка? — И бабульке захотелось покрасоваться перед вами, рассказывая вымышленную историю, хоть на секунду поверить, что такие интересные вещи действительно имели место в ее жизни. — Н-да? И представить себя в нехорошем свете? Уж поверьте мне, дорогая, если бы моя собеседница фантазировала, то она первая вырвала бы девочку из рук чека и уж точно спасла бы ее от голода в блокадном Ленинграде. Я думаю, все гораздо проще: вы читали книгу, написанную непосредственным участником событий, то есть Виталием Горбатенко. Ирина засмеялась: — У него твердое алиби. Фирменный чугунный стиль. — Ира, это совершенно разные вещи, если хотите, два разных ремесла, – писать для публикации и писать в стол. Я думаю, Горбатенко был талантливый человек, но слишком много творческой энергии уходило у него на то, чтобы обходить острые углы и вообще не замечать огромный пласт реальности, находящийся прямо у него под носом. Невероятно трудно описывать не жизнь, а представление о жизни, причем не свое собственное, а чье-то чужое, спущенное сверху. А когда работаешь искренне, для себя, это совсем другое дело. — Да-да, особенно когда пишешь одновременно клевету на советский строй и чистосердечное признание в подделке документов. Прямо изо всех сил стараешься осветить свое преступление во всех деталях. Нет, Гортензия Андреевна, с большими оговорками я могу еще поверить, что писатель Горбатенко создал это произведение, но что старый большевик Горбатенко позволил рукописи покинуть пределы своего письменного стола… Нет, нет, и еще раз нет. — Что ж, логично, – нехотя согласилась старушка, – когда ты всю жизнь прожил в обществе, где тебя за неосторожно сказанное слово сажают в лагерь или психушку, не станешь раскидывать по всему городу клеветнические произведения, порочащие советский строй. Ведь тот роман порочил? — Не то слово! В плане антисоветчины эта штука была сильнее, чем «Фауст» Гёте, – усмехнулась Ирина. – Если «Архипелаг» просто пугал как сборник страшилок и взятой с потолка статистики, то там читатель погружался в текст с головой и буквально переживал вместе с героями весь ужас репрессий. Горбатенко вроде умер в начале семидесятых? |