Книга Вечный шах, страница 74 – Мария Воронова

— Есть, конечно, но вы так уверенно говорите, что Ткачева была психопаткой, что напрашивается вывод, что вы хорошо ее помните.

— Чтоб не соврать… Постойте-ка… – Директриса схватила графин, стоящий на свидетельской кафедре, налила себе воды в граненый стаканчик, поднесла ко рту, но в последний момент одумалась и пить все же не стала. – Ну вот, например, вопиющий случай. Отказалась возлагать цветы к мемориальной доске.

— Как это? – удивилась Шарова.

Ирина тоже не могла себе представить такого кощунства. Сейчас да, подобный эпатаж еще может сойти с рук и даже быть воспринят положительно, как проявление нового мышления, но три года назад о перестройке никто слыхом не слыхивал. Все мыслили по старинке, дедовским способом, и безропотно подносили букеты к мемориальным доскам и памятникам, ибо их ставили не абы кому, а только тем героям, которыми должен восхищаться всякий советский человек. Да, отказ возлагать цветы, безусловно, странный поступок.

— Просто отказалась! – гневно воскликнула директриса. – Даже не потрудилась объяснить, ну да ничего, мы быстро нашли ей замену. Потом еще у девочек вещи пропадали, и думали на нее, но раз за руку не поймали, то не буду напрасно говорить.

— А почему думали именно на нее? – спросил заседатель Миша.

— Ну как сказать… Она была очень замкнутая, нелюдимая, ни с кем близко не дружила. Такие дети часто воруют, даже не из корыстных соображений, а чтоб нагадить тем, кто не принимает их в свою компанию.

Больше директрисе сообщить было явно нечего, и Ирина отпустила ее со свидетельского места.

Приближался обеденный перерыв. Несмотря на открытые форточки, в зале становилось душновато, а предстоящий опрос Смульской займет явно больше пятнадцати минут, поэтому Ирина закрыла заседание.

Шарова с Мишей решили в обед погулять по набережной, а Ирина с Гортензией Андреевной отправились к Дубову, который благополучно завершил свой судебный процесс и теперь готовился к приему пищи, расстелив на журнальном столике льняную салфетку и расставив на ней майонезные банки, которые заботливая супруга до краев наполнила разными питательными продуктами.

Если он и был недоволен вторжением, то никак этого не показал, наоборот, склонился перед учительницей в старомодном полупоклоне.

— Гортензия Андреевна помогла мне докопаться до истины в ряде сложных дел, – сбивчиво начала Ирина, но Дубов тут же ее остановил:

— Считайте, что я этого не слышал.

— Но я не рассказывала ничего такого, что она не могла бы услышать в открытом заседании!

— Ладно, ладно. Хотите салатики? К сожалению, не имею возможности угостить вас полноценным обедом, но есть оливье и свекла с сыром.

Дубов разогревал свои банки под струей горячей воды, из-за чего постоянно имел трения с уборщицей. Летом же воду отключали, и он довольствовался холодными закусками. Ирина с Гортензией Андреевной отрицательно покачали головами.

— Как угодно. Итак, дорогая Ирина Андреевна, вы посвятили свою проницательную подругу в подробности дела Кольцова?

— Грешна.

— Что ж, поскольку я сам просил вас разобраться и не оговаривал полную конфиденциальность, то сердиться на вас у меня нет оснований, – вздохнул Анатолий Иванович, – давайте сразу перейдем к сути.

— Суть в том, что непонятен принцип, по которому Кольцов одни тела выдавал, а другие нет, – азартно перебила Гортензия Андреевна, – и как только я его пойму, то совершенно успокоюсь.