Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 50 – Валери Овчинникова

Андрей снова заводит машину.

— Ксения, — говорю я, не оборачиваясь полностью. — Вы можете кратко объяснить, что именно в папке?

Она сглатывает.

— Переписки Вероники с Олегом Сергеевичем. Не все, часть скриншотов. Таблица плана. Черновики презентации. Проект соглашения между Олегом Сергеевичем и «СоколФуд». Платежи за подготовку новой точки. И список контактов, через кого они хотели запускать жалобы.

— Жалобы на пекарню?

— Да.

Руки у меня снова становятся холодными.

— Какие жалобы?

— Санитарные, трудовые, потребительские. Несколько через подставных клиентов. Одна должна была быть по отравлению.

Алиса резко поворачивается к ней.

— Что?

Ксения вздрагивает.

— Не настоящее отравление. Жалоба. Человек должен был купить десерт, потом написать в городскую группу и Роспотребнадзор. Там был текст заготовлен. Без экспертизы, просто шум. Вероника говорила, что Марина Викторовна начнет дергаться, ошибаться, сотрудники испугаются, клиенты усомнятся. А дальше Олег Сергеевич предложит «мирный» раздел, где старая точка достанется ей с проблемами, а новая сеть уйдет ему.

Я закрываю глаза.

На секунду.

Не больше.

Потом открываю.

— Алиса, — говорю. — Дай мне воду из сумки.

Дочь молча достает бутылку и протягивает вперед. Я пью. Вода теплая, неприятная, но сейчас и такая сойдет. У меня внутри закипает так, что если не разбавить, буду говорить голосом женщины, которая уже мысленно подписала приказ о расстреле бывшего мужа из кондитерского мешка.

— Ксения, а через Алису что планировалось? — спрашивает Андрей.

Я не задаю этот вопрос, потому что не могу. Он задает. Спокойно, делово. И за это сейчас я ему благодарна больше, чем за кофе, юриста и машину.

Ксения смотрит на Алису.

— Я не знаю всего. Видела только отдельные сообщения. Вероника считала, что если Алиса встанет на сторону отца, Марина Викторовна сломается быстрее. Олег Сергеевич говорил, что дочь вспыльчивая, но справедливая, и ей можно показать «правильную версию». Что она не простит матери публичного позора и связи с другим мужчиной.

— С каким другим мужчиной? — резко спрашивает Алиса.

Ксения не отвечает сразу.

А я уже знаю.

— С Андреем, — говорю.

В машине становится тихо.

Алиса переводит взгляд на спинку водительского сиденья. Андрей смотрит на дорогу. Руки на руле крепкие, спокойные, но я вижу, как напряглись пальцы. Он злится. Очень. Только не делает из своей злости спектакль. Взрослый мужчина вообще отличается от мальчика не тем, что не злится, а тем, что не размахивает своей злостью перед всеми как флагом.

— То есть папа хотел сказать мне, что мама завела любовника, поэтому всё рушит? — спрашивает Алиса.

Ксения тихо отвечает:

— Да.

— А сам в это время спал с Вероникой, выводил деньги и готовил жалобы?

— Да.

— Отлично, — говорит дочь.

Одним словом. Очень тихо.

У меня по спине проходит холод. Потому что Алиса в гневе не кричит сразу. Сначала становится вот такой. Собранной. И это моя вина тоже. Наследство не только цвет глаз и любовь к булочкам.

— Алиса, — говорю.

— Нет, мам. Не начинай сейчас меня беречь. Я уже в этой истории. Не потому, что ты меня втянула. Потому что папа решил использовать меня как инструмент. Я хочу знать всё.

— Всё знать больно.

— А не знать — еще хуже.

Ответ взрослый. Слишком взрослый. И спорить с ним невозможно. В девятнадцать лет я сама бы так сказала. В сорок пять понимаю цену. Но у ребенка есть право на правду, если его уже внесли в чужой план как «личный фактор».