Книга Развод. Любить нельзя вернуться, страница 52 – Ирина Романовская

— Горячо очень!

Успеваю одернуть детскую руку, до того, как ребенок обожжет себе рот. Рис летит на пол.

— Они будто глухие. Я им говорю «нет» и кладу трубку, а через полчаса они звонят с другого номера и опять предлагают тебе сотрудничество.

Соня продолжает хныкать. Тянется за новой порцией. Вскрикивает, когда горячая каша попадает на нежную кожу губ.

Узнаю Горскую непрошибаемость и упрямство. Сбрасываю Альбину и ищу в телефонной книге номер бывшего супруга. Кровь кипит, сердце скачет как сумасшедшее.

Пока убираю с пола рассыпанную кашу, ругаю Альбину, хотя она уже не слышит меня. Не замечаю, как Соня умудряется дотянуться до рисовых хлебцев.

Когда поворачиваю голову, то вижу, как дочь пытается затолкать большой кусок хлебца себе в рот.

— Соня!

Ребенок резко дергается и перестает пихать хрустящее лакомство в рот. Тянется пальчиками к горлу, краснеет и ошарашено выпячивает глаза.

— Соня, выплевывай все. — Несусь к ребенку, моментально забыв про Альбину и бывшего мужа.

Хватаю дочь за плечи и заставляю лечь грудью на мое предплечье. Стучу между лопаток, скользя ладонью к шее. Слезы катятся из глаз от страха. Запястьем чувствую, как ускоренно бьется сердце Сони.

Судорожно пытаюсь вспомнить, каким еще методом можно вытолкать застрявшую еду из гортани ребенка.

Не помню.

Ничего не помню.

Только непрямой массаж сердца и искусственное дыхание рот в рот постоянно маячит перед глазами.

На седьмой удар Соня наконец начинает кашлять и выплевывает разбухший хлебец из рта.

— Мама, — хрипит Соня, глотая спасительный воздух.

Прижимаю напуганную принцессу к себе и крепко обнимаю. Дрожим вместе с ней от страха и шока. Громко рыдаем.

— Все обошлось. Все обошлось, — шепчу я без остановки, глотая соленые слезы. Качаю Соню и глажу ее по волосам. — Все обошлось, моя маленькая, — повторяю, как мантру, пытаясь утихомирить паническую атаку, внезапно свалившуюся на мои плечи.

Каролина.

Прижавшись щекой к моему плечу, Соня продолжает тихо плакать. Глажу малышку по спине, дрожащим голосом напеваю песенку про желтый автобус, единственную которую смогла вспомнить через панический страх.

— Колеса автобуса крутятся, крутятся. Колеса автобуса крутятся, крутятся.

Не знаю кого больше я успокаиваю этими незатейливыми строчками: себя или все же свою девочку.

— Автобус сигналит «би-би-би», «би-би-би», «би-би-би». Автобус сигналит «би-би-би», «би-би-би», «би-би-би». Целый день.

Маленькие ручки дочери, крепко сжимающие мою шею, не дают окончательно провалиться в дезориентирующую пучину бесконтрольного ужаса. Кожу покалывает сотнями невидимых иголок. Немеют пальцы ног. Виски сдавливает от громкого гула, застрявшего в ушах. Дышать тяжело. Соленые слезы жгут кожу щек.

Больно смотреть на подсветку над кухонной столешницей. Пересыхают губы, заплетается язык, першит в горле. Я могла больше никогда не услышать её голоса, её звонкого смеха, её ласкового «мамочка». Могла…

Если бы помедлила хоть на секунду. Если бы я не повернулась к ней лицом. Если бы…

— Колеса автобуса крутятся, крутятся. Колеса автобуса крутятся, крутятся, — слезы бегут по щекам с удвоенной силой.

Меня то бросает в жар, то зубы стучат от внезапного мороза. Сердце работает на износ, распирая грудную клетку изнутри. Глотаю воздух и повторяю дурацкую песенку.