Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 35 – Вивьен Ламур

Мысли сами собой улетали к дому напротив.

Вера Ивановна. Я вспоминал её ещё тогда, когда она ухаживала за умирающим дядей. Пётр Сергеевич уже не вставал, бредил, а она поила его отварами, меняла простыни, читала вслух газеты, только бы он слышал живой голос.

Упрямая, хрупкая, но сильная. Не плакала, не жаловалась. Делала всё, что могла. Я тогда подумал: редкая женщина. А после смерти дяди она сама слегла. Боялся, что не вытащу. Тиф есть тиф. Но вытащил.

После болезни она переменилась. Стала смелее, резче в суждениях. Смотрела прямо, не отводя глаз. Но в глубине тот же свет. Я не мог сказать ей об этом. Не время. Да и как? Я — сосед, врач, не родня. Но чувство росло с каждым днём.

Вдруг я услышал странный звук. Из спальни. Что-то царапалось, потом глухие удары. Я насторожился. Встал, взял лампу, пошёл посмотреть.

Звук доносился из-за задней стенки старого платяного шкафа. Я подошёл ближе, приложил ухо к деревянной панели. С той стороны кто-то возился, потом раздался приглушённый женский голос:

— Алексей Павлович! Это я! Вера! Откройте, пожалуйста!

Я остолбенел. Вера? За моим шкафом?

Не раздумывая, схватил тяжёлый подсвечник, отодвинул одежду, отошёл на шаг и ударил по задней стенке. Доска треснула. Ещё удар. Щепки полетели в стороны. Я раздвинул дыру руками, отворачивая остатки фанеры.

Из проёма, зацепившись за вешалку с сюртуком, вывалилась Вера. Грязная, босая, в одном халате, с паутиной в волосах. Я едва успел подхватить её под локоть, чтобы не упала.

— Голубушка, что с вами? Как вы… откуда?

Она села на край кровати, зажмурилась, потом заговорила сбивчиво, с дрожью в голосе, глотая слова:

— Там… в моём доме… люди. Трое. Я слышала, они открыли окно, ходили по комнатам… Я спряталась в подвале, нашла там какой-то ход, дверь… И вышла… к вам.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает холодный гнев. Если бы она не нашла этот ход, что бы с ней сделали? Я не додумал. Отогнал мысль.

— Сидите здесь, — сказал я твёрдо. — Никуда не выходите. Я сейчас.

Вышел из спальни. Прошёл в кабинет, достал из шкафа охотничье ружьё. Оно досталось мне от отца. Мы ездили с ним на охоту ещё до его смерти. Держал заряженным на случай грабителей: в городе не всегда спокойно. Сейчас оно пригодилось. Накинул поверх халата тёмный сюртук, чтобы не бросаться в глаза в темноте, и вышел через чёрный ход.

Улица была тёмной. Я быстро, стараясь не шуметь, прошёл к её калитке. Входная дверь оказалась приоткрытой: хулиганы уже проникли внутрь.

Я тихо вошёл. В прихожей горел свет. Из гостиной слышались грубые, пьяные голоса. Кто-то ругался матерно, другой лениво смеялся. Я сжал ружьё, проверил, взведены ли курки, и шагнул в проём.

— А ну стоять! — крикнул я, направив ствол в потолок. — Ни с места. Полиция уже едет. Руки вверх, иначе стреляю.

Трое мужиков обернулись. Увидели ружьё, побледнели. Один, покрупнее, попытался выхватить нож из-за пояса, но другой, поумнее, схватил его за руку:

— Брось, дурак! Видишь, псих, пристрелит.

— Вон отсюда, — сказал я, не опуская ружья. — Через дверь, и чтоб я вас больше здесь не видел. Если вернётесь, буду стрелять без предупреждения. А полиция уже знает ваши приметы.

Я не врал про полицию, но и не вызывал её. Не до того было. Да и какой смысл? С ними возиться, писать заявление, потом суды, а Вера одна, в слезах, перепуганная. Ей нужна была защита, а не бумажная волокита.