Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 52 – Вивьен Ламур

— Я теперь всем своим знакомым буду рассказывать. Пусть знают: есть в Евпатории дом, где не только покой, но и здоровье обретаешь.

Я кивнула, улыбнулась, но промолчала. Что я могла ответить? Сказать, что это не я, что это мои знания из другого времени, которые здесь, в этом мире, стали случайным даром? Нет, конечно. Я просто приняла их благодарность и отпустила.

Они уехали, оставив после себя ощущение правильно прожитого времени: такое тёплое, спокойное, как те самые вечера, когда мы пили чай на веранде и слушали море.

Вернулась в дом. Утренний свет заливал комнаты и коридоры, и я слышала, как Агаша уже гремела посудой на кухне. Маша развешивала бельё во дворе: свежие простыни, хлопковые, пахнущие ветром и солнцем. Дом жил. Он дышал, шуршал, звенел голосами, и я с удивлением ловила себя на мысли, что это уже не просто старый дом дяди Петра. Это мой дом. Или почти мой.

Молва о гостевом доме разнеслась по городу быстрее, чем я ожидала. На рынке, куда я иногда забегала сама, когда Агаша была занята, меня уже узнавали. Торговки кланялись, купчихи с любопытством оглядывали. Я слышала обрывки фраз то там, то здесь: «Та самая, из гостевого дома», «говорят, у неё каждая комната дышит здоровьем», «и кормят не абы как, а с умом». Добрая молва шла впереди меня, и я принимала её с благодарностью, понимая, что это лучшая реклама, которую нельзя купить ни за какие деньги. Но вместе с ней в воздухе витал и другой ветер. Я чувствовала его кожей, почти осязаемо. Зависть. Недоброжелательство. Чьё-то пристальное, изучающее внимание.

Вечером того же дня у калитки остановилась новая гостья. Я вышла встретить её. Молодая женщина, чуть за тридцать, одетая в тёмное, с дорожным саквояжем в руке. Она представилась тихо, почти неслышно: «Анна Сергеевна». Вдова. Я сразу поняла это по тому, как она держалась: тихо, с опущенными плечами, будто привыкла быть незаметной.

Помогла ей с вещами, проводила в самую светлую комнату, с окном на море. Когда она немного устроилась, я пригласила её на веранду. Мы сели за столик, я разлила травяной чай: ромашковый, с мятой и каплей мёда. Такой, от которого по телу разливается тепло, даже когда внутри всё сжато.

Она взяла кружку обеими руками, словно искала в ней защиту, и на мгновение прикрыла глаза. Я смотрела на неё и невольно включился тот самый привычный врачебный взгляд, от которого я уже отвыкала здесь, в этом времени, но который всё равно просыпался при виде чужой усталости.

Бледная кожа, синева под глазами, сухие губы — всё это говорило о бессоннице и внутреннем напряжении. Но я знала: это не просто бессонница. Это последствие потери.

В моей прошлой жизни я не раз видела таких пациентов. Приходили с жалобами на давление, на сердце, на головные боли, а первопричина была в другом: в пустоте, которая образовалась внутри после ухода близкого человека. Лекарства помогали только на время. Настоящее исцеление начиналось, когда человек находил, чем заполнить эту пустоту.

— Анна Сергеевна, — начала я негромко, — пустырник на ночь очень хорошо успокаивает. Если хотите, я заварю вам перед сном. И ещё, когда не спится, попробуйте выйти на террасу и послушать море. Оно лучше любых лекарств помогает.

Она подняла на меня глубокие, усталые глаза. И в них я увидела благодарность, почти испуганную, будто она боялась, что кто-то заметит, как ей плохо.