Книга Души моей палач, страница 24 – Ульяна Соболева

Завтракаю в молчании, а она стоит рядом со кувшином. Каждое движение правильное, каждый жест покорный. Но теперь я знаю — под маской служанки скрывается певица. Артистка, которая понимает искусство.

И боль.

— Сегодня вечером, — говорю я, заканчивая есть, — придёшь в мои покои. После ужина.

— Слушаюсь, ваше высочество.

— И покажешь, откуда берутся эти слова. Споёшь ещё раз.

Она вздрагивает.

— Но я... я не умею петь при людях...

— Научишься. — Встаю, иду к двери. — Или будешь наказана за обман.

Оставляю её одну с мыслями о предстоящем вечере.

Хочу услышать её голос вблизи. Понять, что за тайна скрывается за этими глазами.

И может быть... впервые за двадцать лет сыграть для кого-то, кто действительно слушает.

Вечер приходит медленно, словно сам день боится того, что произойдёт. Я сижу в покоях, настраиваю цин, и руки дрожат. Впервые за годы — дрожат.

Почему я нервничаю? Это просто слуга. Просто женщина.

Но она понимает музыку. Мою мертвую музыку, которую оживили ее слова и доставили столько боли. Как будто мертвое сердце могло ожить, могло снова чувствовать...БОЛЬ.

Стук в дверь.

— Войди.

Она входит с цином в руках — простым, учебным, не таким изысканным, как мой. Ставит его на стол, кланяется.

— Ваше высочество.

— Садись, — указываю на подушку напротив. — Покажи, что умеешь.

Она садится осторожно, берёт инструмент на колени. Пальцы касаются струн неуверенно.

— Я правда не играю...

— Тогда пой, — перебиваю я. — Пой то, что чувствуешь.

Долгая пауза. Потом она закрывает глаза и начинает.

Голос льётся медленно, осторожно. Мелодия незнакомая, слова на языке, которого я не понимаю. Но не нужно понимать слова, чтобы чувствовать боль, которая в них заключена.

Боже.

Я замираю, завороженный. Голос чистый, сильный, с той особой хрипотцой, которая делает пение живым. В нём вся боль мира — потери, разлуки, несбывшиеся надежды.

Как она может петь так? Откуда столько боли в одном голосе?

Песня заканчивается тишиной. Она открывает глаза, и они полны слёз.

— Это... — голос садится, прочищаю горло. — Это было...

— Русская песня, — шепчит она. — О любви, которая убивает.

Русская? Откуда дочь китайского генерала знает русский язык?

Но сейчас это неважно. Важно то, что происходит в моей груди. Что-то шевелится, просыпается, требует выхода.

Беру свой цин, кладу на колени.

— Теперь я, — говорю и начинаю играть.

Мелодия рождается сама собой — новая, никогда не звучавшая. Грустная и светлая одновременно. Словно разговор двух душ, которые узнали друг друга через века.

И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но с пониманием каждой ноты. Её голос обвивается вокруг моей мелодии, дополняет её, делает совершенной.

Вот оно. Вот что я искал всю жизнь.

Родственная душа.

Играем долго, не замечая времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос отвечает моему цину. Разговор без слов, понимание без объяснений.

И впервые за двадцать лет я чувствую... покой.

Последняя нота затихает. Мы сидим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— За что, ваше высочество?

— За то, что напомнила, зачем я начал играть.

Она смотрит на меня, и в глазах удивление.

— Зачем?

— Чтобы не сойти с ума от одиночества.

Зачем я сказал это? Зачем открылся перед ней?

— Понимаю, — шепчет она. — Я пела по той же причине.