Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 160 – Stonegriffin

— Я обвиняю его! — Тсу'мо ткнул пальцем в сторону Иллидана. — Он пришёл к нам, занял тело моего кузена, и с тех пор только сеет раздор! Он убил священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он настраивает их против семей! А теперь он добрался до шаманки!

— Я соединялась с Нейралини, — перебила его Цахик, и её голос стал громче, жёстче. — С самой Эйвой. Никакой дух не может обмануть её. Никакая ложь не может проникнуть в её сеть. То, что я видела — то, что она показала мне — это правда. Нравится тебе это или нет.

Тсу'мо открыл рот, чтобы возразить, но Олоэйктин поднял руку, призывая к тишине.

— Достаточно, — сказал вождь. Его голос был усталым, как будто он нёс на плечах вес, который был слишком тяжёл для одного разумного. — Мы выслушали Цахик. Мы выслушали… возражения. Теперь нужно решать.

Он встал, и его высокая фигура возвысилась над сидящими старейшинами.

— Цахик — шаманка нашего племени. Голос Эйвы. За сорок три года она ни разу не солгала нам и ни разу не ошиблась в том, что касалось воли богини. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была смесь уважения и чего-то похожего на страх. — Если она говорит, что видела это — я верю.

По кругу пробежал шёпот — удивлённый, взволнованный.

— Но, — продолжил Олоэйктин, и это «но» повисло в воздухе, как топор, занесённый над шеей, — вопрос не в том, верю ли я. Вопрос в том, что делать с этим знанием.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— То, что описывает Цахик — страшно. Молчание, которое идёт к нам. Связь, которая рвётся. Земля, которая перестаёт быть живой. Это ужасно — я не буду спорить. Но что мы можем против этого? Мы — одно племя. Несколько сотен охотников, женщин, детей, стариков. Против существ с неба, которые режут деревья быстрее, чем мы можем их сосчитать?

Он повернулся к Цахик.

— Что ты предлагаешь?

— Готовиться, — повторила она. — Учиться сражаться. Искать союзников. Делать то, что говорит дух-воин.

— И обрекать наших детей на войну, которую мы, возможно, не сможем выиграть?

— Обрекать их на шанс выжить, — поправила Цахик. — Вместо того чтобы ждать, пока молчание придёт за нами.

Олоэйктин молчал. Он разрывался между долгом и страхом, между тем, что правильно, и тем, что легко.

— Голосование, — сказал он наконец. — Как всегда. Кто за то, чтобы принять совет Цахик и начать подготовку к тому, что она описала?

Руки начали подниматься.

Первой — Цахик. Она не была членом совета в формальном смысле, но её право голоса признавалось по традиции, идущей из глубины веков.

Второй — Мо'атей, старуха с восточной границы. Её рука дрожала, но была поднята высоко.

Третий — молодой старейшина, чей сын видел торговцев. Его лицо было бледным, но решительным.

Четвёртой — женщина-старейшина по имени Ло'ак, которая до этого момента молчала. Она посмотрела на своих внуков, играющих на краю толпы, и подняла руку.

Четыре голоса. Из восьми.

Иллидан затаил дыхание.

Олоэйктин посмотрел на оставшихся старейшин. Тса'хели отвернулся, его рука осталась внизу. Ака'тей покачал головой. Ещё двое — немолодые мужчины, чьи семьи жили в центре деревни, далеко от восточных границ — тоже не шевельнулись.

— Кто против?

Четыре руки поднялись. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. Двое других.

Пять против четырёх.

Олоэйктин закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была усталость того, кто знает, что его следующие слова определят судьбу многих.